— И если бы этот ебучий баклан, твой кровный родственничек, не перехватил меня утром, я бы уже давно был здесь. И один хер не взял бы трубку. Перезвонил бы, как смог. Откуда в тебе столько неуверенности, а?

Я делаю шаг еще ближе, нависая над ней.

— Да, Ким приложил ручонки к состоянию того петушары, который чуть не… — осекаюсь, но решаю бить открыто. Хотела правды? Получай. — …который чуть не выебал тебя в сортире. В грёбаном, вонючем, блядском толчке. Да!

Нужно отдать ей должное: ни слёз, ни обиды. Стоит как вкопанная, только пальцы на ремешке сумки белеют — вцепилась так, будто иначе рухнет.

— И пока я должен был гонять раунды, сушиться и держать голову холодной перед боем, я, сука, занимался расследованием! Чаи с Ириной гонял. Пытался понять, как нам всем жопы прикрывать!

Её грудь под этим серым мешком ходит ходуном. Дышит часто, рвано. Меня это бесит и заводит по кругу, но сейчас — не время.

— А потом я, блядь, положил ОГРОМНЫЙ ХЕР на всё! — я широко развожу руками. — На режим. На взвешивание. На бой. Потому что сорвался к тебе!

Хватаю её за подбородок, впечатывая взгляд в глаза.

— Приезжаю — тебя нет. Записку нашла? Отлично. «Давай дружить»? Хорошо. «Всё было ошибкой»? Окей. Я проглочу. Только скажи мне, Мира… Какого хера тебе ещё от меня надо?! ЧТО, БЛЯДЬ, ТЕБЕ НУЖНО?!

От моего крика она вздрагивает. Сжимается, теряя свою идеальную осанку. Лицо бледнеет, губы искусаны в кровь. Твою мать… она меня боится. Неужели она всерьез думает, что я могу её тронуть?

Внутри всё окончательно рушится. Я рывком убираю руку и отступаю на шаг. Её реакция — это уже за гранью.

— Тогда почему, Мо? — шепчет она, облизывая пересохшие губы. — Почему ты снова от меня отказался? Потому что я девственница? Ты не хочешь… мараться? Объясни мне!

— Да блядь… — я сдираю бинты и швыряю их в угол. Провожу ладонями по лицу, стирая этот ебаный день. — А давай-ка смоделируем.

Я заставляю себя говорить тише, хотя нервы в прах.

— Как бы ты себя чувствовала, если бы я засадил тебе сразу после того, как в сортире тебя чуть не взял силой этот хохлатый пидор? Нормально бы зашло? Без подготовки, без всей этой вашей девичьей мишуры и блёсток — просто взял бы своё, пока ты в шоке? Что бы ты потом чувствовала, Мира?

«Ну же, девочка, не молчи. Скажи хоть что-нибудь, пока меня не разорвало».

Посылаю ей сигналы, надеясь, что подхватит, но она будто дышать перестает. Мотает головой, и одна-единственная слеза прочерчивает дорожку по щеке, мерцая в тусклом свете. Смотрю ей в глаза и чувствую металлический привкус во рту. Кажется, щеку изнутри прокусил до крови.

Весь день только о ней и думаю. О том, в кого я превращаюсь рядом. Самоконтроль летит к чертям. Что-то во мне упорно лезет на рожон, пытается доминировать, зеркалить её. Когда она покорна — я готов сидеть верным псом у её ног. Но когда она кусается — во мне просыпается психопат, которому нужно ткнуть её носом, цапнуть больнее в ответ. Понимаю, что это клиника. А толку?

Нормальные люди выбирают пару по интересам или гороскопам. Скучные идиоты. Выбирать нужно по совместимости психических расстройств. Если вы оба одинаково поехавшие — тогда и жизнь становится ярче. Вот о чем я думаю, глядя в синеву её глаз.

— Ничего себе, Аристов… С каких это пор ты заботишься о моих чувствах? — моя красивая на всю голову девочка продолжает раскачивать качели, от которых меня уже тошнит. И бьет точно в цель. — Может, мне вообще не нужна вся эта романтическая дичь? Может, мне просто нужно, чтобы ты меня трахнул? Или еще четыре года ждать будем?!

Орет, надрывая связки. Вылитый дед в гневе — не могу не усмехнуться этой мысли.

Её слова — это удары. В голову, в солнечное сплетение, в пах. Этого достаточно, чтобы я окончательно перестал соображать. В два шага сокращаю дистанцию. Силу, с которой хватаю её, даже не пытаюсь рассчитывать — я больше ничем не владею.

Одна лапа жестко впивается в талию, сминая толстовку.

Вторая ложится на затылок, фиксируя.

Набрасываюсь на её губы, проламываюсь внутрь, склеиваясь с ней языком.

Если ей не нужна романтика — мне и подавно. Яйца гудят вторые сутки, а терпение сгорело еще утром. Может, хоть сейчас до неё дойдет: друзей так не целуют.

Вгрызаюсь в её рот так, будто последние сутки душил сам себя этими чёртовыми бинтами. Никаких попыток выплыть — я с удовольствием иду на дно в этом тайфуне, и мысль о спасении кажется смешной.

Она отрывается от моих губ всего на секунду. Пытается выровнять дыхание, которое обжигает мне горло. Я не ебу, как отключить дрожь в руках — для спортсмена моего уровня такие «баги» прошивки считаются браком, но сейчас мне плевать.

Мира замерла, будто боясь спугнуть момент или мой настрой. Но к черту слова. Какая разница, что нас сюда привело, если она уже здесь? Она сама шагнула в мой мир, пропитанный потом и кровью, — ворвалась в него сочно, порочно и пугающе вовремя.

Пальцы комкают ткань моей футболки: то ли в попытке удержаться, то ли в слепом желании содрать её с меня. Остатки стеснения всё ещё мешают ей, сковывают движения, но это глупо. Даже если она совсем потеряет опору, я держу её за талию так крепко, что упасть невозможно

— Ты же понимаешь, куда лезешь? — хриплю ей в ухо, зарываясь лицом в изгиб шеи.

Она не отвечает — только кивает, доверяясь мне, будто навигатору с четким маршрутом. Но у меня сегодня нет ни карт, ни систем GPS. Я двигаюсь вслепую, ведомый лишь её горячим дыханием и запахом кожи. Молоко, мята и эта вездесущая клубника — сочетание слишком приторное для ноября, но сейчас мне жизненно необходимо впитать этот вкус целиком, до последней капли

Считываю её взгляд и понимаю: ждёт, когда я возьму инициативу. Снимаю её пальцы со своей футболки и одним рывком сдергиваю ткань через голову. Позволяя Бу поглазеть на меня — мне нравится это секундное зависание, когда её глаза выдают всё, о чём она в жизни не попросит вслух.

Подхватываю её под бёдра и уронив задницу на маты, подтягивая к себе на колени. "Точь-в-точь как вчера", — мелькает в голове. Вчерашняя ночь была чертовым экспериментом над моей моралью: её внезапная смелость в темноте, моя футболка XL, брошенная под ноги. Мне определённо нравится, как она на мне сидит. Обкатаем эту позу еще не раз.

Её губы мажут по моему подбородку. Я цепляю пальцем бегунок на её кофте и с резким звуком дергаю молнию вниз. Опять мысль: шмотки она явно стащила у деда. Знал бы Константиныч, во что превращается его парадный костюм в его же собственном зале, — прибил бы обоих. Но мне все так же класть на все. Сжимаю челюсти, чувствуя её пальцы впивающиеся в мою шею.

— Боже Мо… — срывается с её губ.

В любой другой ситуации это показалось бы забавным. Но сейчас мне не до смеха. Я влип в неё по самое не хочу. Каждая складка кожи, каждый изгиб — это ловушка, из которой я не собираюсь выбираться.

Охреневаю от того, как пошло она ерзает бедрами и облизывает при этом губы. Еще десять минут в таком темпе — и я кончу прямо в шорты.

Каждое её движение бьет по нервам, выжигая кислород. Эта девочка уложила меня на лопатки без единого удара. Воздуха мало. Критически мало — мне, не ей.

— Этого хотела? — сиплю сорванным голосом, перекатывая её под себя.

Маты под нами скрипят от резкого движения. Она обхватывает мои бёдра ногами, и я чувствую, как ткань шорт насквозь пропитывается влагой. На секунду кажется — всё, спустил. Но нет. Это всё она. Течёт так, что у меня окончательно срывает резьбу.

И это ахуенно.

Опираюсь на локоть, веду рукой вниз. Проскальзывая пальцами под резинку её штанов, проверяя, насколько она готова. Буба выгибается дугой от одного касания, будто я нащупал в ней оголенный провод.

— Пиздец какая чувствительная… — бормочу, но ей не до моих комментариев.

В голове мелькает: «Надо спросить... точно ли она хочет этого здесь?». Но вопрос дохнет, не успев оформиться. Я уже не смогу остановиться. Просто не выйдет.