И если до этого я считал, что вечер идёт под откос, то с той секунды он полетел в пизду без тормозной системы и подушек безопасности.

Тогда я ещё не умел быстро распознавать такие моменты. Сейчас бы развернулся, вышел бы из машины, остудился, дав себе продых. Тогда — просто раздражался. Потому что всё шло не так, как мне хотелось, юношеский максимализм только что из жопы не сыпался. Сейчас я это готов признать. Тогда — ни за что.

— Это что? — она тычет в упаковку так, будто реально не понимает, что я держу в руках.

Я смеюсь. Грубо. Не потому что смешно — потому что проще отшутиться, чем признать, что ситуация становится опасно непонятной.

— Нос не дорос, — бросаю, не глядя. — Подрастёшь — узнаешь, чем взрослые дяди и тёти после клубов занимаются.

Сейчас я отчётливо вижу, как это прозвучало. Тогда — нет. Тогда я был уверен, что ставлю границу. На деле — просто трясу её перед самым носом.

Она молчит. Смотрит в одну точку, пытаясь дышать ровнее. И это, пожалуй, был первый момент, когда мне стоило насторожиться. Но я, как водится, проехал мимо стоп-сигналов.

— Ты к ней вернёшься? — спрашивает тихо. Слишком тихо.

Я щёлкаю её по носу — жест автоматический, привычный, почти братский. Самое тупое, что можно было сделать в тот момент.

— Не твоё дело, малая.

И тут всё. Вагон съехал с рельс.

— Матвей… я тоже могу. Зачем тебе эта старуха?

Я ещё пытаюсь понять своим воспалённым в хлам мозгом, что она вообще имеет в виду, как она добивает:

— Я… я люблю тебя, Мо, и хочу, чтоб ты был моим первым мужчиной.

Пиздец.

Нет, правда. Пиздец — это мягко сказано. Из меня будто вышибает воздух, в голове что-то хлопается, повреждая зрительный нерв: по-другому кратковременную темноту в глазах объяснить не могу.

Сейчас я понимаю, что в тот момент у неё внутри уже всё было решено. Тогда — я просто не сразу понял, что именно она сказала. Мозг тупо завис, как перегретый ноут.

Я — двухметровый лось, ощущающий себя взрослым мужиком, спортсмен, привыкший получать в бубен регулярно, — оказался к этому совершенно не готов.

Пока я пытался собрать себя обратно, она перегнулась через консоль. Маленькие, мокрые ладони легли мне на лицо — неловко, неумело, по-детски. И она поцеловала меня.

Сейчас, если прокрутить это назад, я чётко понимаю: это был не поцелуй. Это была попытка уцепиться. За меня. За образ. За фантазию, которую она носила в себе чёрт знает сколько.

Тогда же я отреагировал на автомате.

Резко отстранился и наорал:

— Ты совсем ебнулась?! — рявкнул так, что приборка задребезжала. — Ты что несёшь вообще? Какая любовь? Какой секс? Ты мелкая, блядь! Я тебе на прошлый Новый год Барби под ёлку паковал!

Жёстко? Да.

Перебор? Скорее всего. И про Барби я утрировал.

Но в тот момент меня реально переклинило. Потому что это уже было не про неловкость — это было про черту, которую нельзя пересекать ни при каких обстоятельствах.

— Пожалуйста, Матвей… — она тянется снова, голос дрожит. — Я не могу больше смотреть, как эти шлюхи об тебя трутся…

И да, сейчас я могу сколько угодно рассуждать о формулировках, тоне и последствиях. Тогда я просто хотел это остановить. Любой ценой. Быстро. Навсегда.

— Слушай сюда, — говорю жёстко, без интонаций. — Я нянчусь с тобой только из уважения к твоему деду. И потому что ты — сестра моего друга. Всё. Ты меня достала. Вечно под ногами, как жвачка к подошве прилипшая.

Я не смотрел на неё, но и без этого знал — там крах.

Знал, что ломаю.

Знал, что будет больно.

— Сейчас я везу тебя домой. И чтоб я тебя рядом в радиусе десяти метров не видел. Ясно? О разговоре — никому. Считай, вытянула счастливый билет. Но если попадёшься мне в радиусе десяти метров — расскажу всем. И начну, пожалуй, с деда.

Она больше не спорила. Только шмыгала носом и отвернулась к окну.

Ситуация, конечно, неприятная. Меньше всего на свете я хотел бы быть козлом, из-за которого разобьётся её сердце. В конце концов, она была для меня ребёнком, слёзы которого я оберегал всё её детство как нечто ценное.

У резных ворот дома Мечниковых я затормозил и просто ждал, пока она выйдет. Терпеливо. Молча.

Потом всё же взял под локоть — каблуки вязли в гравии, и пару раз пришлось ловить, чтобы не грохнулась.

Она остановилась у крыльца и посмотрела на меня.

Своими этими синими океанами. Так, как смотрят не на кумира.

Мне стало не по себе. Реально. Захотелось даже помыться.

— Можно вопрос? — спросила она, уже зная, что я не откажу.

— Валяй.

— Если бы не возраст… я могла бы тебе понравиться?

Ответ у меня был готов сразу.

Нет.

Но я его не сказал.

— Да, — соврал. Спокойно. Почти равнодушно.

Сейчас понимаю: это была ошибка. Маленькая, но добивающая.

В дверях появилась тётя Настя. Ахнула, схватилась за сердце, окинула Мирославу взглядом и выдала всё то же самое, что крутилось у меня в голове, только мягче и по-женски. Без злости, но с разочарованием.

— Немедленно наверх. В свою комнату.

Мирослава исчезла на лестнице, сверкая пятками, даже не обернувшись.

Тётя Настя повернулась ко мне уже другой — тёплой, привычной.

— Спасибо, Матвей. Проходи, чай попьём…

— Нет, тёть Насть. Я поеду. Меня ждут.

Я обнял её, поцеловал в щёку — женщину, которую действительно любил, как родную мать, — и вышел. Без суеты, но быстро.

В темпе Жвачки — только строго в противоположном направлении.

Тогда я был уверен, что всё сделал правильно.

Сейчас я просто знаю: именно в тот вечер что-то было сломано. И, что хуже, что-то утеряно. Не сразу заметно. Не громко. Но навсегда.

— Ну наконец-то, Аристов! — Оксана дуется, но не выглядит сильно обиженной. — Я думала, ты меня бросил. Успела полбутылки без тебя выпить.

Часы на руке показывали, что времени у меня меньше, чем хотелось бы. Утром — дорога, Питер, подготовка к турниру, Мечников-старший со своими установками и режимом, тренировки до потери конечностей. И я действительно планировал провести всю ночь в компании Оксанки. Или всё же Оли. Не помню уже. Только вот запал пропал.

— Извини, — больше из вежливости, чем от чувства вины. — К тебе едем?

Она улыбается. Всё ясно без слов. Тяну её к себе, чувствуя под пальцами идеальную жопу. И всё бы ничего, вот только перед глазами вспыхивает заплаканное лицо Жвачки.

Какого хера?!

Сжимаю Оксану сильнее — она ойкает, цепляется за меня, прикусывая подбородок, водит ноготками по затылку, притягивая всё ближе. Тело отзывается, а вот голова идёт в отказ. Запускаю ладони под её платье, встречая… пустоту. Без белья. Люблю, когда девчонки без стеснений и предрассудков. Выдыхаю сквозь зубы что-то матерное. Член готов порвать ширинку. Дурь в башке кипит и шпарит.

Желания тащиться через весь город нет, как и терять больше времени. Дёргаю заведённую малышку к туалету — до дома сегодня точно не доедем. В кабинку влетаем, абсолютно не заботясь о постороннем внимании. Дверь закрываю вслепую, продолжая вылизывать её губы. На нежности ресурса нет. Хочется резко. Жёстко. Чтобы стереть вкус клубничной Хуба-Бубы, который до сих пор ощущается чужеродно.

Сажаю Оксану жопой на раковину, развожу её колени пошире. Течёт сучка, выпрашивая годную порку. Кто я такой, чтобы отказывать даме? Пока открываю упаковку, раздирая фольгу зубами, она уже справляется с ремнём и активно работает рукой — быстро, уверенно. На опыте куколка.

— Ммм, Ма-а-атвей… — стонет сладко, приспуская лиф, оголяя охуенные титьки.

Растягиваю резину по члену, вхожу одним толчком. И, уцепившись за аппетитную тройку, начинаю долбить. Трахаю — яростно, вымещая всё то, что накопилось. Всю злость и раздражение, которое подняла во мне малолетняя заноза. Оксана, конечно, ни при чём. Но удержаться не могу. О её комфорте и удовольствии не думаю вообще.