Состроив деловитую морду Ким подхватывает окончательно побелевшего дедушку под локоть и тащит его к выходу.

За дверью еще долго слышится ворчание и щедрые обещания Матвею «сладкой жизни».

К моменту, когда мы наконец остаёмся одни, слёзы перестают из меня вытекать.

Матвей отстраняется, удерживая меня за предплечья на вытянутых руках. Внимательно оглядывает, словно проверяет: всё ли на месте.

— Что случилось, Бу? — хрипло спрашивает он и тут же кривится, хватаясь за бок.

— Я не думала, что будет так тяжело, — голос рвется, слова выходят ломаными. — Эти два дня без связи... это был ад. А сейчас я вижу тебя и... — я снова всхлипываю, осторожно касаясь подушечками пальцев его разбитой скулы. Кожа горячая, влажная. — Твое лицо... Господи, Мо.

— Со мной всё нормально, — он перехватывает мою ладонь, прижимая к своей щеке. — Сейчас медики меня немного подлатают, и решим. Либо едем домой вдвоем, либо идем праздновать со всей толпой. Выбирать тебе.

Растирая мокрую дорожку на моей щеке большим пальцем, он непроизвольно прикусывает губу. Я вижу, как ему тяжело стоять, но он не выпускает меня, словно я — единственный якорь, удерживающий его в сознании после этой бойни.

— Но я не знаю, как положено… — бормочу я, всё еще не придя в себя.

— Обычно команда отмечает, — он пожимает плечом, будто речь идёт о чём-то совершенно будничном. — А я, отдав дань традициям, как побитая псина, отчаливаю домой отсыпаться. Но сегодня состояние моей растрогавшейся женщины вполне может стать весомым аргументом в пользу дома.

— Что ты сказал? Повтори.

— Обычно команда...

— Не это.

Уголок его губ пополз вверх. Слишком уверенно, слишком понимающе. Так улыбается тот, кто нашел уязвимое место и готов нажать.

— «Моя»? — Голос упал до рокота, вибрируя где-то под кожей. — Этого ждала?

В любой другой ситуации я бы съязвила, но сейчас мне плевать. Все страхи последних суток, все эти бесконечные годы одиночества сдуваются этим словосочетанием. Подпрыгиваю закидывая руки ему на шею и буквально вешаюсь ему на шею, забыв, что он только что прошел через мясорубку и мой вес для него сейчас — излишне тяжелый. Утыкаюсь носом в его ключицу. И буквально дышу им.

— Прости, — спохватившись, пытаюсь отстраниться. — Я просто… я чертовски соскучилась.

—Всё в порядке, Бу, — он перехватывает меня за талию, не давая отойти. Пальцы сжимаются на пояснице жестко, собственнически, вжимая меня в его избитое тело.

Матвей шумно выдыхает мне в макушку, и я чувствую, как его ведет от близости.

— Как бы мне ни хотелось сейчас запереть эту дверь и… — он делает паузу, его голос становится ниже, опасно вибрируя у меня в виске, — …вылизать тебя всю, чтобы ты забыла, как дышать, нам нужно впускать команду. И срочно искать нашатырь для Константиныча. Потому что, кажется, мы только что окончательно добили его нервную систему.

А я... я впервые за эти годы чувствую себя на своем месте. В голове набатом пульсирует только одно короткое притяжательное местоимение, меняющее всё.

«Моя».

Вокруг арены всё ещё кипит человеческое месиво — крики, смех, вспышки телефонов, чужая эйфория, которой до нас уже нет дела. Матвей накидывает капюшон, сжимает мою ладонь и почти тащит за собой. Мы не идём — мы уходим быстро, на полушаге от бега.

Несемся к припаркованному такси бизнес-класса, водитель которого уже держит для нас дверь. Вваливаемся на заднее сиденье почти одновременно — неуклюже, с коротким смешком на выдохе. Дверь закрывается, и шум остаётся снаружи — глухим, неважным.

Адреналин выветривается из крови резко, оставляя после себя выжженную пустыню. Матвея начинает ломать. Я вижу это в каждом его движении: как он неестественно прямо держит спину, как осторожно переносит вес, пытаясь найти положение, в котором ребра не будут впиваться в легкие. Боль больше не ждет за дверью — она берет свое, бесцеремонно и грубо.

— Ну? — тянет он, морщась, но не изменяя своей привычке ухмыляться вопреки всему. — Как прошли твои два дня без меня?

И меня прорывает. Рассказываю сбивчиво, глотая слова. Про бредни Иры — рваными, колючими кусками. Внутри всё кипит так, что над порядком хронологии не думаю. Вываливаю всё: эти ее звонки «между прочим», случайные намеки, которые бьют под дых, и истории, обрастающие новыми подробностями с каждым пересказом. О том, как она по-хозяйски сообщает всем подряд, что у нее с ним что-то было. Или есть. Или вот-вот случится — в ее персональном мире грез.

— Она постоянно говорит о тебе, — признаюсь я, не выдерживая и опуская взгляд в пол такси. — Как будто ты ей… ну… минимум абонемент на пять завтраков через свою кровать выписал.

Матвей слушает, прикрыв глаза, и я вижу, как на его бледном лице проступает сеть мелких морщинок. Уголок рта дергается в тихом, хриплом смешке. Смех смехом, но я слышу этот короткий свист в его дыхании. Ему адски больно, но он всё равно находит силы надо мной подтрунивать.

— Блядь, — выдыхает он, откидывая голову на подголовник и зажмуриваясь. — Фантазия у бабы — хоть в тираж пускай. Я ж тебе сразу сказал: подруга твоя — дерьмо на лопате. Ты чего ждала?

Пауза повисает тяжелым грузом. Мне нечего возразить — я сама впустила ее в нашу жизнь, сама позволила этой каше завариться. Матвей приоткрывает один глаз, сканируя мое лицо. Видимо, замечает там что-то такое, от чего он кривится, но уже не из-за боли.

— Бу, послушай меня внимательно, — его голос звучит сухо и жестко. — Там голая пустыня. Ни интереса, ни планов, ни желания находиться рядом. Я ее не замечаю, понимаешь? Говорю один раз, чтобы ты не смела забивать себе голову этой херней.

Я киваю, но внутри всё равно свербит. Обида на Ирину никуда не делась.

— Я хотела с ней поговорить. По-человечески. Просто… — запинаюсь, чувствуя, как лицо начинает гореть. — Сказать, что ты… ну…

Фраза застревает в горле. Мы не проговаривали это вслух, не ставили ярлыков, но после его «моя» всё остальное кажется лишним. Я чувствую его каждой клеткой, знаю, что он мой, но произнести это вслух — всё равно что прыгнуть с обрыва без страховки.

Матвей смотрит прямо, насквозь, и уголок его губ мазком уходит вверх. Слишком проницательно. Он видит, как я буксую на полуслове, и это явно доставляет ему удовольствие. Он снова бьет в самую цель.

— Что я… что? — понижая голос, заставляет меня придвинуться ближе, чтобы расслышать из-за шума дороги. — Что я занят тобой? Это ты хотела сказать?

Он дразнит, вытягивая из меня признание, не оставляя ни единого шанса на отступление.

— Или, может, — с этой паузой, его голос падает до того самого вибрирующего рокота, — что я теперь — твой, Мира? Это слово тебе больше нравится? Хочешь, я прямо сейчас ее наберу и объясню на доступном ей языке, куда ей пойти со своими сказками?

— Нет Мо, я должна сама! — вылетает из меня слишком резко.

Я знаю Матвея. Если он сейчас возьмет телефон, он не будет церемониться. Он рубанёт с плеча так, что от Иры не останется даже тени. А мне, при всей злости, всё еще нужно закрыть этот вопрос самой.

— Знаешь, мне пиздец как нравится, когда ты меня так зовешь, — мгновенно переключается с темы «Иры», голос звучит низко и вкрадчиво. — Есть в этом что-то личное.

— Ну не «Мо-о-от» же тебя звать, — я морщу нос и выдаю интонацию типичной инста-дивы, будто у меня во рту килограмм филлеров. — Тошнит от этого звука.

— Почему? — смеется в голос, по-настоящему, и я вижу, как это отдается болью в его теле — он едва заметно вздрагивает.

— Потому что спроси у своих одноразовых подружек, — слова вылетают резко, паливно. В груди ожидаемо покалывает ревность — сухая, злая, за то правдивая. — Они все как под копирку, оригинальностью блещут.

Матвей смотрит в упор. Секунду молчит, изучая мою реакцию, а потом накрывает мою ладонь своей, грубовато переплетая пальцы. Его разбитая губа снова начинает кровить, но он только шире скалится.