— Я люблю тебя, — выдыхаю я в его кожу, и эти слова обжигают горло. — Безумно. Ты — моя самая большая мечта, Мо. Прости меня.

Матвей обнимает меня крепче, почти до хруста в ребрах, гладит по волосам, собирая мои слёзы широкой ладонью.

— Тише, — шепчет он. — Не плачь. Мы всё вывезем.

И только потом, после длинной паузы, будто окончательно принимая на себя этот груз:

— Я тоже тебя люблю, Бу.

Теперь значение этих слов самое что ни на есть прямое. Впервые он говорит это вот так — в лоб. Его признание как клятва, как обещание того самого Орфея — не оборачиваться, что бы ни случилось. И именно поэтому мне становится невыносимо больно это слышать, ведь, теперь он безоружен перед моей ложью.

Господи, как же долго я ждала этих слов. Всю сознательную жизнь, представляла этот момент тысячи раз… Но не сейчас. Не тогда, когда все это звучит как прощальный подарок перед казнью.

Матвей никогда не бросался словами. Но произнести это вслух — значит окончательно закрепить наш союз перед лицом той бездны, в которую я собираюсь шагнуть.

Я чувствую, как нить между нами натягивается до предела. Я люблю его до судорог — и одновременно боюсь так, как будто уже теряю. Я верю, что смогу это пережить. Выполню то, что требует Савелий, выкуплю нашу свободу и вернусь к Матвею. Мне просто нужно, чтобы он выдержал этот путь со мной и не посмотрел назад слишком рано.

Но шестое чувство шепчет, что лед уже разошелся черной трещиной, и мы оба это слышим.

Я давно понял одну простую вещь:

если у тебя в жизни всё слишком правильно — жди пиздеца.

У меня сейчас как раз так. Карьера прёт, форма — огонь, деньги лопатой гребу, и в доме — Мира. Моя Ниночка. Живая. Настоящая. Та самая, из-за которой я вдруг перестал жить одноразово и начал думать словами вроде «потом», «вместе», «надолго».

Вот только сейчас «наше» и «мы» существует, похоже, только для меня.

Она стоит у кофемашины и смотрит в никуда. Я кожей чувствую: где-то я проебался. В какой момент — хрен знает. Но то, что всё летит по пизде, ясно и без гадалок. Кофе давно готов. Машина щёлкнула и затихла, а Мира даже не шевелится — замерла, будто её выдернули из розетки.

Подхожу со спины вплотную, ощущая едва уловимое тепло, исходящее от её лопаток. Подаюсь к нему, уткнувшись носом в изгиб шеи, втягиваю любимый запах. Она пахнет домом. Чем-то нежным, цветочно-ягодным — от этого коктейля у меня в груди каждый раз всё переворачивается.

Медленно веду губами по коже за ушком, туда, где испуганно бьётся жилка. Хочу поймать её пульс. Почувствовать, что она здесь. Что она всё ещё моя.

Бу вздрагивает. Резко. Судорожно. Будто я к ней оголённый провод приложил, а не губами коснулся.

Она не расслабляется. Не откидывает голову мне на плечо, как делала всегда. Наоборот — каменеет.

Хреновый знак.

— Эй, — говорю максимально спокойно, хотя внутри уже подкипает. — Ты чего?

Опомнившись, она оживает слишком быстро. Хватает чашку, проливая кофе на блюдце и пальцы.

— Ничего. Просто задумалась.

Что задумалась — вижу. Вот только о чём? Клещами не могу вытянуть из неё правду уже второй день. Ещё и грёбаное чувство потери не отпускает. Будто что-то жизненно важное просеивается сквозь пальцы, а я даже кулаки сжать не могу.

Пока не давлю. Даю время самой решиться.

Молча ем подгорелый омлет. Готовит Бу отвратительно, но я не жалуюсь — есть в этом что-то до боли милое. Знаю, старается ради меня. Доедаю завтрак, наблюдая, как она сосредоточенно ковыряет ложкой пенку своего капучино.

— Слушай, — бросаю между делом. — У тебя через пять дней спектакля нет?

Буба моргает, прогружая вкинутую инфу со скоростью третьего «Пентиума».

— Что?

— Спрашиваю, нет ли у тебя выступлений в субботу вечером.

— А… — тянет медленно. — Нет. Точно нет.

— Отлично. Меня пригласили на благотворительный вечер. Будешь моим «плюс один»?

Перед глазами уже картинка: Бу в вечернем платье, которое я планирую с неё медленно стягивать позже.

— В «Мариотте», — подмигиваю. — Потом можем там остаться.

Она снова вздрагивает.

— Ты нормально себя чувствуешь? — щурюсь.

— Да. Просто… вчерашнее с Майей. И я, кажется, простыла — выбежала без куртки. Конечно, я хочу быть твоим «плюс один».

Голос ровный. Почти убедительный. Но глаза врут так отчаянно, что в груди начинает печь.

Мы обсуждаем детали и разъезжаемся: она — в Большой изображать грацию, я — в зал. Пора возвращать форму и выбивать из головы это тревожное дерьмо.

Только тренировка не идёт. В голове шумит. Это не привычная агрессия — хуже. Фоновая тревога. Сосущий вакуум. Напоминает писк в ушах после удара — когда ещё стоишь, но уже знаешь: сейчас упадёшь.

Ебливое предчувствие подтверждается новостью о том, что у Миры температура и она решила остаться дома, якобы чтобы меня не заражать.

А я, блин, не верю ей. Что бы ни происходило, она никогда не врала мне, а тут — её дефиле из палаты петушары… Какого хера попёрлась к нему — не вкурю никак. Её попытки втирать не прокатили. Додавливать не стал. Хз почему. На меня это не похоже. Наверное, самая логичная причина, как бы голо она ни звучала, — я испугался. Испугался, что не выгребу, если отпираться начнёт.

Вот и сейчас чувство такое, будто за идиота меня держит. Мне это не нравится. Совсем. Дома всё давит. Стены будто наваливаются.

«Бу🍓»

— Что делаешь?

— Скучаю, а ты?

— Чай с мамой пьём. Смотрим какие-то турецкие сопли.

Чувствую себя параноиком, но прошу:

— Запиши видео.

Через минуту приходит кружок.

Зависаю, всматриваясь в каждый пиксель. Красный нос, припухшие веки, в тонких пальцах — парующая кружка. На заднем плане мелькает телек и домашний халат тёти Насти.

Сердце сжимается так сильно, что становится тошно от собственной уязвимости. Сука. Моя. Маленькая, сонная, до боли домашняя. Хочется сорваться, приехать и просто зарыться лицом в её волосы, выдыхая всю эту душащую подозрительность.

— Температура есть?

— Уже нет. Но чувствую себя разбитой. Я спать пойду, скоро глаза тяжёлые…

— Спокойной ночи, Бу.

Пишу, продолжая испытывать необъяснимую тяжесть.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, Мо.

Ночью не сплю. Вообще. В голове — грёбаный петух, Мира, выходящая из его палаты с видом дезертира государства.

По-хорошему бы навестить хохлатого и всё выяснить лично, но только на какой кобыле подъехать, чтобы его нежную психику не всколыхнуть и не спровоцировать чудесное восстановление его памяти? Мало ли какие ворота в Тартар я могу открыть.

Утром становится чуть легче — от её сообщения. Мы перекидываемся парой фраз, и я, будто между делом, спрашиваю, приедет ли она сегодня ночевать домой.

С тех пор как в квартире появилась гора разноцветной утвари и пушистый розовый ковёр, она перестала быть просто моей. Пространство изменилось — вместе с появлением в нём женщины. Теперь это наш дом. И, говоря «домой», я имею в виду именно НАШ ДОМ.

«Бу🍓»

— Не знаю пока. Скажу после семи, хорошо?

Плохо. Очень плохо. Но отвечаю:

— Хорошо.

Тренировка мимо. Удары ловлю один за одним. Константиныча такой расклад, само собой, не устраивает. Психанув, орёт, матерится и выгоняет меня нахер. Потому что, цитирую: «Нехер торговать ебалом вхолостую, тут тебе не ток-шоу, вали с моих глаз. Вернёшься, когда войдёшь в кондицию».

Вот и катаюсь бесцельно по городу. Жду семи вечера, сейчас шесть ноль пять. Может, заеду за ней, увижу — и наконец пройдёт эта качка.

У «Олимпийского» вижу «Павлика», её партнёра. Толковый оказался пацан. Он мне, конечно, не импонирует, но и к пидорам прилизанным я его больше не отношу. Понял с ходу, что нехер к моей Жвачке лезть. Вот и перестал напрягать так сильно.