В приёмном отделении нас бесцеремонно разделяют. Майю увозят вглубь коридоров к дежурному травматологу, а меня пригвождают к стойке для заполнения бесконечных карт.

«Чёрт, Мо… Который сейчас час?» — вспыхивает тревожная мысль сразу после бумажной волокиты. Ладонь долго ныряет в сумку в поисках телефона, но, когда пальцы наконец находят корпус, мир вокруг просто перестает существовать.

На экране светится:

«Савин 🐸».

«Здравствуй, птичка. Жду тебя, жду, а ты всё не приходишь… решил вот подтолкнуть тебя к скорейшей встрече. Не советую раскрывать хоть кому-то о нашей милой переписке. Следующим может пострадать твой Бык или брат. Точную последовательность определю подброшенной монетой. Жду тебя в своей палате. 3 этаж, 107. Поспеши, птичка, я устал тебя ждать».

Текст висит перед глазами чем-то инородным и ядовитым. Воздух в легких мгновенно превращается в бетон, лишая возможности даже моргнуть. Кажется, стоит закрыть веки хоть на секунду, и реальность окончательно сомкнет челюсти на моем горле.

Палец машинально дергается, чтобы заблокировать экран, но замирает на полпути. Любое движение сейчас ощущается как запуск детонатора. В голове с противным хрустом прокручивается всё разом: бесконечные этажи, безликие больничные двери, случайные люди с пустыми глазами и обещание Матвея быть через полчаса, которое теперь растягивается в вечность.

Жесткий пластиковый стул у стены принимает мой вес. Холод больничного коридора беспрепятственно пробирается сквозь пальто, и только тогда становится заметно, как сильно бьет крупная дрожь. Смартфон едва не выскальзывает из ослабевших рук.

Дыши, Мирка. Не глубже, не чаще — просто не забывай втягивать кислород. Вокруг его слишком много, но он почему-то совсем не помогает.

За стеклянной перегородкой мелькают смазанные силуэты: каталка, белый халат, чья-то рука с папкой. Всё это происходит в другом измерении, пока здесь, на третьем этаже, в сто седьмой палате, меня ждет на разговор «хохлатый гандон» — как бы выразился мой мужчина.

Глаза впиваются в текст, заставляя перечитывать сообщение по слогу. «Подтолкнуть». Слово царапает изнутри, превращая трагедию в спланированный ход. Падение Майи в его больной логике — не несчастный случай, а весомый аргумент.

Осознание реальности этого психопата дается с трудом. Пазлы со щелчком встают на места, рисуя жуткую картину: неужели он просчитал даже натяжение нити? А если бы всё закончилось гораздо страшнее? Если бы травма поставила крест не на сезоне, а на жизни?

Вибрация в ладони заставляет вздрогнуть, будто в пустом зале кто-то резко выкрикнул мое имя. Мо.

Сидеть становится физически невыносимо. Ноги сами ведут к окну, за которым расплывается серый больничный двор в желтых пятнах фонарей. Отражение в стекле пугает — взгляд затравленный, острый.

«107». Третий этаж. Он устал ждать.

Пальцы до белизны стискивают корпус телефона. Глаза на мгновение зажмуриваются, отсекая реальность, прежде чем отправить Матвею короткое, рубленое сообщение без оправданий: «Я в больнице. Майя упала, серьезно повредила ногу. Перезвоню позже».

Экран гаснет, но я продолжаю сжимать трубку в кулаке. Металл и стекло кажутся раскаленными, почти обжигают кожу, напоминая о другом визите, который отложить не получится.

Из коридора бесшумно выплывает медсестра. Майю перевели, к ней можно зайти. Только вот сейчас я меньше всего похожа на человека, способного кого-то утешить.

Стерильность этой палаты бьет по глазам: помещение больше напоминает люкс в дорогом отеле, чем больничный бокс. Пастельные тона стен, уютная кухонная зона с диваном, плазма напротив кровати и отдельный санузел — здесь всё продумано до мелочей. Ощущение, что человек в этой комнате не пациент, а временно изолированный наблюдатель чужих бед.

Савин устроился здесь слишком комфортно. Слишком по-хозяйски.

— Здравствуй, птичка, — произносит он с мягкой, почти заботливой улыбкой.

Пальцы Савина лениво перекатывают цветные капсулы, словно четки или счетные камешки. От этой размеренности в горле вскипает дурнота.

— Это ты, — голос звучит глухо. Констатация факта, в которой нет места вопросам. — Никакой амнезии, я так понимаю, нет…

Слова сбиваются, налезают друг на друга. Кажется, я пытаюсь нагнать уходящий поезд, в то время как он уже давно на конечной.

— Тш-ш, — Савин поднимает указательный палец, призывая к тишине. — Не сотрясай понапрасну воздух. Мне важно, чтобы ты поняла меня правильно.

Кивок в сторону пустующего стула выглядит почти вежливым.

— Не обязательно садиться. Но слушай внимательно.

Ноги наливаются свинцом, но я остаюсь стоять. В голове коротким замыканием бьется одна и та же мысль: а есть ли у меня хоть один козырь, чтобы его перебить? Или я уже проиграла в ту секунду, когда переступила порог этой палаты?

Дыхание перехватывает. Сейчас он начнет диктовать условия.

— Давай разложим всё по полочкам, — Савин чеканит слова тем тоном, которым обычно вдалбливают правила детям. — Тебя ведь мучит вопрос, причастен ли я к той маленькой… неприятности с твоей подружкой?

Его короткий смешок звучит пугающе искренне, почти радостно.

— Нет, Мира. Формально — нет. Я ведь физически не мог, — он с демонстративным усилием шевелит ногой под одеялом. — До туалета без посторонней помощи не дойду, какое уж там вредительствовать в театре.

Короткая, тягучая пауза. Савин склоняет голову набок, изучая мою реакцию.

— Но если смотреть шире… Майе стоило бы заниматься своими делами. Когда человек сует нос в чужие секреты, он неизбежно получает по этому самому носу. Рано или поздно.

Внутри что-то сжимается с сухим треском, но пока держится. Я заставляю себя не отводить взгляд.

— И ты права. Амнезии у меня, конечно, нет, — продолжает он буднично, пересыпая с ладони на ладонь пять разноцветных капсул. — Это было бы слишком удобно. И слишком скучно.

Он замирает, пристально рассматривая их, будто выбирает, чью судьбу раздавить первой. Его палец медленно подталкивает одну из таблеток к краю ладони, заставляя её балансировать над бездной простыней.

— Если бы мой отец знал всё целиком, ты бы сейчас здесь не стояла. Вы с Майей уже обсуждали бы новые профессии. И никакие фамилии, связи, заслуги — ничто бы не помогло. Вас бы просто стерли из памяти города.

Яркая капсула наконец срывается с его руки и исчезает во рту.

— Из всей вашей компании Кима достать проще всего, — чеканит Савин. — Твой брат живет так, что вся его жизнь просматривается насквозь, как эти таблетки у меня на ладони. А Арестов твой… — он криво усмехается. — Одной записи из клуба хватит, чтобы его спортивная карьера превратилась в пыль. Понимаешь? Бах как боец просто перестанет существовать.

Каждое слово — как ледяная игла, входящая под ноготь. Точно. Глубоко. Без шанса выдернуть.

— У меня есть видео, — выносит он окончательный приговор. — Очень четкое. Я захожу в туалет. За мной — твой Бык.

Савин поднимает красную капсулу к свету, изучая её на просвет.

— Видишь? Всё прозрачно. Можешь сколько угодно рассуждать о контексте, но мир обожает простые формулы. Нападение. Пострадавший. Сломанная репутация. Конец.

Телефон в руке взрывается вибрацией. Я вздрагиваю так, будто меня ударили током. Экран вспыхивает нашей с Матвеем заставкой: мы там смеемся, прижавшись друг к другу. Живые, ненормально счастливые и еще не знающие, как легко это всё перечеркнуть.

— Ответь, ответь, — бросает Савин с ленивым, почти игривым нетерпением. — Я не спешу. Даже интересно, как ты выкрутишься.

Медлю секунду — ровно одну, на пределе возможного. Подношу телефон к уху.

— Где ты, Мира? — в голосе Матвея тревога звенит так отчетливо, что хочется зажать уши.

— Я с Майей, — вру я, и собственный голос кажется мне чужим, соскользнувшим с чужой пластинки. — Ты уже подъехал?