В трубке повисает пауза. Короткая, вязкая, от которой внутри всё стягивается в ледяной узел.

— Да, — наконец выдыхает он. — Я стою в палате Майи.

Черт.

— Так где ты на самом деле?

— Я… — делаю вдох, пытаясь протолкнуть воздух в легкие. — Отошла в туалет. Стало не по себе, зашла умыться. Пять минут, Мо. Я уже иду. Почти бегу.

— Давай по справедливости, — Савин чеканит слова, и в его голосе слышится пугающая, почти ледяная логика. — Ты ведь понимаешь, что всё началось с тебя? Твой брат решил поиграть в правосудие на скорости, Майя привела твоего Аристова, а этот Бык… — он делает короткую паузу, и его глаза на мгновение вспыхивают первобытной яростью, которую он тут же гасит. — Твой Бык возомнил, что может безнаказанно ломать мне кости.

Он делает глубокий вдох, усмиряя дрожь в пальцах.

— Итог ты видишь. Кома. И приговор врачей: я больше никогда не выйду на сцену. Моя жизнь стерта, Мира. А значит, баланс нарушен.

Савин откидывается на подушки, и его лицо снова принимает маску вежливого безумия.

— Я не давлю. Я предлагаю тебе восстановить равновесие. Выбирай сама. Вариант первый: я реализую свой сценарий для всех причастных. Твой брат, твой любовник, твоя подруга — я заберу у них смысл жизни. Карьеры, которые строились годами, рассыплются в пыль. А ты будешь стоять в первом ряду и смотреть, как они гниют заживо, зная, что цена их спасения была тебе по карману.

Он выжидающе смотрит на меня, наслаждаясь тем, как я бледнею.

— Вариант второй: ты гасишь долг собой. Приходишь ко мне. Столько раз, сколько я захочу. И так, как я захочу. Нежничать я не обещаю, ты ведь знаешь — я теперь калека, во мне много желчи. Ты предашь их всех сразу, и это будет твоим личным клеймом под кожей. Зато они останутся при своих игрушках.

Савин делает глоток воды, наблюдая за моей реакцией поверх стакана.

— И, наконец, мой фаворит. Третий вариант. Ты забираешь мою судьбу на себя. Добровольно. Ты уничтожаешь в себе балерину. Сама. Быстро, необратимо, навсегда. Я хочу видеть, как ты ломаешь собственный стержень. В обмен на это я вычеркиваю из своего списка остальных. Ким, Арестов и Майя продолжат жить так, будто меня никогда не существовало.

— Ты называешь это выбором? — голос звучит надломленно, почти неузнаваемо.

— Я называю это справедливостью, — Савин поправляет подушку с пугающим спокойствием. — Ты просто выбираешь, что тебе дороже. Выберешь себя — предашь остальных. Выберешь их — сожжешь всё, что составляет твою суть. По мне, второй вариант самый сочный: все остаются в седле, а с совестью ты как-нибудь договоришься. Женщины в этом мастера.

— А если я откажусь? — вопрос срывается раньше, чем я успеваю его взвесить. — Если всё-таки попрошу помощи? Что тогда?

Взгляд Савина мгновенно пустеет, становясь холодным и плоским, как зеркало в морге.

— Тогда появится четвертый вариант, — произносит он без тени угрозы, и от этого по коже дерет морозом. — В нем первым пострадает тот, с кем ты решишь поделиться секретом. Ты одна в этом выборе, Мира. Это тоже часть баланса.

В груди не боль — там разрастается глухая, разъедающая пустота.

Он делает паузу, заставляя меня впитать каждое слово, и добавляет еще тише:

— Для всех я остаюсь в амнезии. Стоит тебе или твоему Быку дернуться, попытаться закатать меня в бетон или пожаловаться папочке — все договоренности аннулируются. И тогда я включу режим тотального уничтожения. Ты ведь не хочешь проверять, насколько далеко тянутся связи моего отца?

Савин снова откидывается на подушки, и его лицо расслабляется, принимая маску сытого спокойствия.

— Решай, Мира. Матвей там, за дверью, уже наверняка начал подозревать, что твое «умывание» затянулось. Не заставляй его нервничать раньше времени. Лети, пташка. Твои пять минут давно истекли.

Улыбка возвращается на его лицо — властная, не оставляющая воздуха.

— Через два дня. «Мариотт». Семь вечера. Какой бы путь ты ни выбрала — он будет окончательным. И сообщишь ты мне результат лично.

Я знаю, что в «Мариотте» у него выкуплены апартаменты на верхнем этаже. Его личная крепость, где он живет годами. Савелий зовет меня не на нейтральную территорию — он заманивает меня в свою нору, где правила диктует только он.

Смотрит так, будто финал уже предрешен. И самое страшное — я понимаю: любой из вариантов — это проигрыш. В груди что-то с треском надрывается. Этот человек ничем не побрезгует, и сегодня он это доказал.

— И запомни, — голос настигает меня уже у самого выхода. Ладонь замирает, коснувшись холодного металла ручки. — У секретов нет срока давности. Подумай о последствиях для тех, кому захочешь довериться.

Дверь закрывается за спиной издевательски громко, ударяя по натянутым нервам. Коридор кажется бесконечным, вытянутым в узкий, душный тоннель. Мысли вращаются с бешеной скоростью, сталкиваются и дробятся, пока я не врезаюсь в знакомый, слишком внимательный взгляд.

Матвей стоит прямо передо мной, прислонившись к стене.

— Заблудилась, Бу? — спокойно спрашивает он, но в глазах — холодная сталь. — Туалет в другой стороне.

Смотрю на него и впервые в жизни не знаю, какую правду ему солгать.

Матвей стоит у стены, и по одному его лицу понимаю — я облажалась по полной. Единственное, что удерживает меня от обморока, это мысль о том, что он не застал «разбор сценариев» от Савина. Иначе случилась бы беда.

— Мира, — произносит он спокойно, но именно это спокойствие выбивает мой пульс из ритма. — Почему ты вышла из палаты Савина?

Я всё еще сжимаю дверную ручку, словно она — единственная точка опоры в рушащемся мире. Как же хочется сейчас иметь машину времени, чтобы просто вычеркнуть последние пятнадцать минут из реальности. Во взгляде Матвея нет ни привычной нежности, ни открытой агрессии. Только ожидание. И от этого хочется провалиться сквозь пол.

— Я… — голос дает предательскую трещину. — Я единственная из труппы, кто его не навестил. Это было… это было важно сделать. Чтобы не возникало лишних вопросов.

Боже, как же бредово это звучит. Я мямлю что-то про вежливость, про то, что Савин бы всё равно не понял моего игнора и затаил обиду. Чем больше я пытаюсь выстроить логическую цепочку, тем глубже вязну в собственной лжи.

Матвей делает шаг, сокращая расстояние между нами до критического.

— Стоп, — говорит он мягко, но в этом «стоп» веса больше, чем в любом крике. — Не надо, Мира. Не сочиняй.

Я замолкаю, пригвожденная его прямым взглядом. В нем нет ярости — только усталое, тяжелое разочарование.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — Матвей делает паузу, и я почти физически чувствую, как между нами вырастает бетонная стена. — Тебе кажется, что я бы взбесился, узнай я об этом визите. И ты права — мне бы это чертовски не понравилось. Но знаешь, что мне не нравится еще больше? Что ты решила мне соврать.

Сердце обрывается и летит в пустоту.

— Я не вру… в туалете я тоже была, — шепчу я, понимая, насколько жалкими выглядят эти попытки зацепиться за крохи правды. — Я просто не всё сказала.

Матвей медленно выдыхает, прикрывая глаза, будто собирает остатки самообладания.

— Мира, — произносит он всё так же ровно. Без нажима. Без обвинений. — Ты сказала, что была с Майей. Ты сказала, что выходила умыться. И ты только что вышла от Савина. Это не «недосказанность». Это ложь. Чистая, осознанная ложь.

Я открываю рот, чтобы вывалить новую порцию оправданий, но он мягко, почти бережно останавливает меня жестом.

— Не надо. Я понимаю, почему ты это сделала. Страх, давление, сама ситуация… Я всё понимаю. Но понимание не отменяет факта.

В груди становится пусто. Сердце осыпается куда-то в район пяток, оставляя после себя только глухую, болезненную вибрацию.

— Для меня это важно, — продолжает он еще тише, почти интимно. — Не потому, что я хочу всё контролировать. А потому, что я выбираю быть честным с теми, кого впускаю в свою жизнь. И жду того же в ответ.