Парень знает толк в обольщении. Сколько женщин он разоружал этим тоном и манерой говорить.

— С чего вдруг? — спрашиваю, подчёркивая каждое слово.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу, сантиметр за сантиметром, как омутная траектория, способная перестроить дыхание.

— Ты мастерски притворяешься храброй, — произносит он. — Пытаясь казаться в этом чересчур убедительной.

Внутри, протестуя, рыдает девочка, некогда мечтавшая чувствовать, слышать и принимать подобное от него. Но взрослая, знающая себе цену дама который раз за сегодня закрывает ей рот: то время ушло.

Нарушая свою установку, медленно убираю руку. Я не убегаю — я декларирую свои границы точной, как под линейку, чертой.

— Ты переоцениваешь эффект ужастика, — говорю сухо. — Я не задыхаюсь из-за фильмов.

И словно настраивая акустическую частоту восприятия, Матвей снова поворачивается ко мне, сокращая ещё больше расстояние.

— А с чего ты взяла, что речь про фильмы? — произносит тихо.

В его голосе почти классическая аналитичность. Он изучает меня как тематическое исследование — реестр микроэмоций, дыхания, отклонений взгляда. Не атакует, но и не отступает.

— Тогда поясни, — прошу непонятно зачем, с азартом мазохиста.

Мо смотрит так внимательно, почти созерцательно, что хочется предложить ему лупу.

— Я вижу, как весь вечер ты смотришь на меня, — произносит шёпотом у самого уха, интонациями человека, делящегося научной гипотезой. — Тело выдаёт всё красноречивее слов. Передо мной — старая Жвачка, — улыбаясь, словно раскрыл тайну Атлантиды, бьёт в точку. — Я угадал?

Прекрасно. Постфактум-психоанализ от человека, который однажды предпочёл уничтожить в хлам хрупкую и неокрепшую душевную конструкцию малолетней дурочки. Зачем только сейчас все эти разговоры?

— Жвачка, значит? — тяну медленно, позволяя словам осесть. — Тогда, видимо, ты уверен, что я весь вечер держусь за старый вкус. Удобный сценарий. Только вот одна беда: прежняя упаковка не делает продукт желаннее, Матвей. Нынче слишком большой выбор аналогов на рынке. Так что расслабься — как мужчина ты меня больше не интересуешь.

Едва заметный спазм его скулы — крошечная, но красноречивая реакция. Фильм идёт, кадры мелькают — и всё мимо меня. Матвей смотрит с интересом, который толкает женщин к эмоциональным безумиям.

— Фильм продолжается, — напоминаю ему и себе в первую очередь, в попытке вникнуть в происходящее. — Смотри на экран.

Не знаю, что смешного он уловил в моих словах, но сексуально низкие, гипнотические вибрации его смеха дробят моё желание держать между нами саморучно начерченные границы. Улыбаюсь своей способности вовремя брать под контроль эмоции.

Он обязан получить свой принцип талиона — воздаяние, отложенное, но неизбежное. Возможно, даже с надбавкой за самодурство. Если он полагает, что сцена с рукой — кульминация, он фатально ошибается.

Это лишь экспозиция.

Примечание автора :

Анахронизм — ошибочное, намеренное или условное отнесение событий, явлений, предметов, личностей к другому времени, эпохе относительно фактической хронологии. (пережиток прошлого)

Принцип талиона — это принцип равного возмездия, при котором наказание должно в точности соответствовать причиненному вреду.

Постепенно дни складываются в автономную систему. Я вливаюсь не рывком, не на износ — а как вода, находящая себе русло по законам собственной гравитации.

Утро — каноническая подготовка.

День — отработка связок, бесконечный цикл повторений.

Вечер — растяжка, разбор нюансов, ледяной душ и та самая густая усталость в мышцах, похожая на послевкусие хорошего вина; вина, которое я люблю, но себе же запрещаю — по уставу профессии.

В труппе уже формируется лёгкая стратификация: есть те, кто улыбается искренне, и те, чьи взгляды режут, как тончайшая леска — не сразу, но глубоко.

Ира Вязева принадлежит к первой категории. Наша синхронизация произошла почти мгновенно. Её мама — костюмер большого театра, бывшая балерина кордебалета, и эта родственная связь ощущается в каждом их движении.

Девчонка старше меня всего на два года — симпатичная, немного сбитая, с чуть более широкими бёдрами, чем позволяют нормативы, и с руками, которые педагоги считают «избыточно крепкими». Но главная её боль — грудь, которую она ежедневно стягивает эластичными бинтами, будто стремясь уменьшить саму себя ради соответствия абсурдному идеалу. Она шикарна как женщина, но несуразна как танцовщица.

Наше знакомство завязалось в коридоре, где я обнаружила её плачущей из-за очередного намеков худрука на отставку. С момента как я протянула ей упаковку салфеток и воду и началось наше взаимодействие — тихое, почти камерное.

Мы похожи: упорные, педантичные, дисциплинированные до самоуничтожения. Между нами нет тени конкуренции: кордебалет — её ограничивающий потолок, а мой вектор направлен иначе.

Все мои мысли — вокруг ремесла. Я люблю свою работу. Балерина — не профессия, а стиль жизни. Если хочешь достичь вершины, приходится жертвовать отношениями, молодостью, нормальным сном, тем, что другие называют «жизнью».

Наша жизнь, по сути, начинается только после выхода на пенсию — в тридцать пять, иногда чуть раньше. В редких случаях удаётся дотянуть до сорока–сорока пяти.

Майя Плисецкая — один из самых ярких примеров того, как балет становится не просто профессией, а судьбой. Вся её жизнь была посвящена сцене, и ради искусства она сознательно отказалась от того, что принято считать частью обычной человеческой биографии: от детей, спокойствия, бытового счастья. Балет требовал от неё всего — времени, сил, молодости, здоровья, — и Плисецкая отдавалась ему без остатка.

Любовь к танцу стала для неё смыслом, заменив и перекрыв собой всё остальное, подтверждая мысль о том, что великие вершины достигаются только ценой жертвы.

Иногда я думаю о Плисецкой — и чувствую восхищение, смешанное с лёгкой, почти невидимой тоской. Я тоже живу балетом: до онемения пальцев, до боли в спине, до счастливой усталости, когда мир сужается до сцены, музыки и собственного дыхания.

Но несмотря на это, где-то внутри меня живёт тихая мечта о семье: тёплой, шумной, такой же любящей, как та, в которой выросла я. Мне мало просто «отметки» о счастливой жизни — я жду человека, который не вытеснит танец, а разделит его со мной. Просто пока мой мужчина меня не нашел.

Или… я не добралась до того самого, чей образ живёт во мне с детства и никак не отпускает, как заевшая мелодия.

Наверное, именно поэтому к двадцати у меня не было ни одного полноценного романа. После того почти-целования с Матвеем — и моего стремительного бегства за океан — у меня были попытки: несколько свиданий, поцелуи, пара неловких заходов «чуть дальше». Но каждый раз я сама ставила точку.

Что-то было не так: не тот запах, не та форма губ, не тот вкус, который будто вплёлся в моё ДНК.

Я не врала Матвею, когда говорила, что выбор аналогов широк. Но что толку от ассортимента, если оригинал всё равно занимает монополию желаний?

К слову, об оригинале.

Несколько раз я — подчеркнуто случайно — заезжала к дедуле в зал «попить чайку» именно в те часы, когда тренировался Матвей. После нашего флирта за просмотром ужастика мы почти не разговаривали, зато стабильно сверлили друг друга многозначительными взглядами при каждом удобном случае.

Больше всего мне нравилось ловить его быстрые, точные, будто заранее просчитанные взгляды во время спаррингов.

А я, разумеется «совершенно без намерения привлечь внимание», болтала с кем-то из подопечных деда, смеялась над подколами Лёхи Уварова, слегка флиртовала с Ильёй Барановичем — демонстрируя образцово-показательную незаинтересованность.

Слов тогда не было. Касаний — тем более. Но напряжение висело в воздухе, как статическое электричество: стоило только протянуть руку — и нас бы ударило.