— Дожили, — усмехается. — Дочь дарит запонки. При каждой возможности буду кичиться перед всеми, — прижимает коробочку к груди. — Спасибо.

Он моргает чаще, чем обычно, и мне становится очень тепло под рёбрами. Огибаю стол и падаю в медвежьи объятия, утыкаюсь носом в шею и, вдохнув этот с детства родной запах, чуть ли не плачу. Как же мне его не хватало…

— О-о-о, сейчас мне, да? — будто десятилетний, радуется брат, приводя меня в чувства. — Что там?

— Я обошла кучу барахолок в поисках и… та-дам! — передаю ему набор редких комиксов.

— Да ну нафиг… ништяк! — Ким вскакивает, чмокая меня в щёку, и с повадками лабрадора начинает носиться туда-сюда. — Спасибо, систер.

Делаю глубокий вдох и призываю всё своё самообладание — потому что остался только он. Комната будто чуть сужается. И тишина — на полтона глубже. Матвей приподнимает брови, пытаясь что-то прочесть на моём лице. Но я не выдаю ни единой эмоции.

— Мне? — он переспрашивает с лёгким недоверием, будто подарок — ошибка в маршруте.

Он тянется за коробочкой, а я инстинктивно держу дистанцию, выверяя движение до миллиметра. Касаться его сейчас — плохая идея. Я это знаю. Проверено буквально полчаса назад, у машины, когда случайный контакт выбил из головы всё лишнее и оставил только резкое, неприятное осознание: я не готова.

Но избежать реакции не получается. Тело не спрашивает разрешения. Там, где наши руки всё-таки задевают друг друга, будто содрали тонкий слой кожи — не больно, но оголённо, чувствительно, опасно. Как если бы меня вдруг лишили защитной оболочки и оставили на сквозняке.

— Это… просто жест вежливости, — говорю как можно равнодушнее.

Внутри всё чуть вибрирует от напряжения. Маленькая девочка, которую он однажды отбросил, визжит от восторга. А взрослая женщина отвешивает ей внутреннюю оплеуху.

Слишком мелкий футляр теряется на фоне его крупных рук. «Просто жест вежливости», как же. А то, что я чуть ли не тройное сальто назад сделала ради этого… Так… мелочь.

— Можно? — голос становится ниже, шероховатее.

— Конечно.

Пока он открывает, замечаю периферийным зрением, как в этот момент заговорщически улыбается дедуля, поглядывая на меня, — потому что мы повязаны. Идея была общей, исполнение — моим.

В коробке лежит именная капа, сделанная в той мастерской, где заказывают экипировку топовые бойцы UFC: плотная, идеально подогнанная, розового цвета, с жёлтой надписью, выполненной в стиле клубничной «Хубба-Буббы». На внешней стороне — гравировка:

ARISTOV.

И крошечный силуэт бойца в стойке — с раздутым пузырём жвачки, как тихий намёк на прошлое. Сделала капу, чтобы ткнуть его носом в ту самую «Жвачку» из прошлого. А он — доволен, как слон. «Ну и где справедливость?»

Обращаю внимание на смену его дыхания: оно чуть меняется. Совсем немного. Но я слышу. Чувствую.

— Это очень круто… — он моргает. — Первый раз, когда кто-то дарит мне что-то подобное. Обычно как-то всё сам.

— Прикол! — Ким склоняется к футляру, разрушая хрупко выстроенную связь между нами. — Жаль только, что это сувенир. Мелкая, ты бы хоть спросила у знатоков. Подобные штуки отливаются по индивидуальным слепкам зубов.

— Гляди-ка, знаток отыскался, — возмущается дедушка. — А я-то думал, все знания по блядкам своим растрепал. Тьфу.

— Иван Константинович! — ахает шокированная мама под дружный ржач всего стола и обиженное ворчание брата.

— Всё сделано по слепкам. Дедушка мне с этим помог, — отвечаю, посмеиваясь.

Матвей снова смотрит не на капу. На меня. И его взгляд ощущается почти физически — горячий, внимательный, слишком откровенный. Да, вот этого эффекта я и добивалась.

— Спасибо. Мне очень приятно, что ты про меня вспомнила.

Ох, Мо, я бы и рада была не вспоминать о тебе.

Вообще.

После ужина дом будто выдыхает — расслабленно, с тихим последействием разговоров и вкуса тёплой еды, ещё задержавшегося в воздухе. Мы втроём устраиваемся смотреть ужастик — старый, культовый, тот самый, после которого предпочтительно спать с включённым светом. Обложившийся попкорном, миксом снеков и кучей шоколада, Ким растёкся в кресле, как анимированная розовая пантера, утратившая опору.

Я устроилась на диване, подальше от лишних калорий: чай, плед и одна полосочка шоколада из четырёх кусочков. Матвей приходит с небольшой задержкой и садится рядом. «Как будто больше некуда сесть. Спасибо, что не на меня». Но всё же расстояние между нами недостаточное: тело покалывает от ожидания бог весть чего — оно как плохо дрессированный пёс, который слышит «фу» и делает вид, что это не ему адресовано.

Он сидит слишком спокойно. Без лишних движений и попыток обозначить себя. И именно поэтому между нами появляется эта едва заметная вибрация — тёплая, слишком знакомая, почти неприличная в своей узнаваемости. Меня это раздражает. Потому что мне кажется, что я ведусь на него, как прежде, а ему, как и прежде, всё равно.

— Вы готовы, дети? — вопит Ким голосом капитана и, щёлкнув пультом, запускает хоррор на экране и в реальности.

Фильм начинает тянуть нервную тишину — длинную, как расплавленный воск: хочется пошутить, кашлянуть, сделать что угодно — разрядить атмосферу. Но я терплю. Терпение — мой врождённый анестетик, особенно вблизи тех, кому когда-то было удобно считать мою боль несущественной.

Резкий скример — будто удар под рёбра. Словив лёгкую панику, моё тело работает на опережение, не советуясь с разумом… хватает ближайшую руку. «Ну конечно же…»

Тёплую, жилистую. Античный профиль мускулатуры, созданный, кажется, специально, чтобы испытывать мою волю. В панике пытаюсь отдёрнуть ладонь, но его пальцы смыкаются неторопливо, уверенно — будто фиксация намеренная.

Чуть заметное сжатие — и тепло расползается по запястью живым током, отдаваясь мощной, скручивающейся воронкой внизу живота.

— Испугалась? — тихо шепчет.

Поворачиваю голову медленно — скорость равна признанию.

— Нет, — так же тихо и ровно, хотя внутри мой голос дрожит.

Его взгляд — незнакомый и слишком узнаваемый. Не взгляд человека, которому поручили присматривать за чьей-то внучкой, дочкой или сестрой. Не взгляд того, кто однажды сделал больно и теперь держит дистанцию вежливости. Он смотрит так, будто вспоминает. Что-то давнее. Что-то, что я давно объявила анахронизмом. Его пальцы всё ещё лежат поверх моих — тяжело, спокойно — и моя кровь, кажется, синхронизируется с его пульсом.

— Я не боюсь, можешь отпустить, — говорю, вперив взгляд в наши сплетённые кисти.

— Могу, — отвечает легко. Но не отпускает.

Мы зависаем — двое, проверяющие друг друга на выносливость. Если честно, мне очень хочется ему треснуть куда-нибудь промеж бровей. Четыре года я шаталась, как неприкаянная, чтобы в один вечер он объявил амнистию своему «чтоб я тебя рядом в радиусе десяти метров не видел». В поддавки играть не намерена: даю себе установку, что первой не дрогну.

На экране героиня идёт в подвал, под возмущённые комментарии, сопровождающиеся метанием попкорна в экран. Розовая пантера в кресле негодует глупым, по её мнению, поворотом сюжета.

— Инстинкт самосохранения у неё где? В архиве, блядь, закопан?!

Смеюсь про себя от того, что эти слова будто мне предназначены: у нас с Матвеем свой подвал, и мы продолжаем спускаться глубже.

Героиня зашкеривается в шкафу. Дыхание ломается короткими скрипами, будто лёгкие подключены к больничному ИВЛ — шумно, с перебоями, и каждый вдох может стать выстрелом, выдающим её. Под страхом, переливающимся в зрачках, проступает плохо скрытая решимость — не смелость, скорее её имитация, но упорная, почти упрямая. В ладонях — ржавый нож или ножницы, единственное, что напоминает ей, что она ещё способна сопротивляться. Жалкое зрелище.

— На тебя похожа, — говорит Матвей.

Я поворачиваюсь, собираясь возразить, но теряю способность к членораздельной речи: свет вырезает его профиль — резкий, спокойный, слишком уверенный, что в уравнении с тоном, которым он прежде разговаривал со мной, никогда не равняется вздыбленным по всему телу волоскам и мокнущим «секретикам Виктории».