В раздевалку заваливается задорно переговаривающаяся команда.

А вместе с ними — Матвей.

Стою как статуэтка посреди раздевалки, до боли сжимая розарий в ладони. Выглядываю из-за плеча натирающей меня, как лампу с джином, Майи и в какой-то момент понимаю, что, кажется, забыла, как дышать. Воздух есть, но он не проходит внутрь. Лёгкие будто решили объявить забастовку и склеялись.

Майя оборачивается на звук — или, может, на мою реакцию, которая представляет собой подкошенные колени с дальнейшими поисками опоры. На секунду задерживает на мне взгляд, потом сжимает моё предплечье на прощание — коротко, крепко, как подпись под обещанием: «я рядом». И, убедившись, что я стою на своих двоих вполне уверенно, отходит в сторону, оставляя пустоту между нами.

Остаюсь одна. Пытаюсь на ощупь понять, что чувствую здесь и сейчас, — и вдруг перед глазами вспыхивает знакомая заставка киностудии, название которой упорно не приходит в голову. Камера на бешеной скорости несётся по пустынному шоссе сквозь грозу, пока не останавливается у одинокого сухого дерева — без листьев, без жизни. В него бьёт молния, и за одно мгновение ветви покрываются густой зеленью.

Так чувствую себя я, когда вижу Матвея. Он идёт сам, улыбается, шутит — и внутри меня что-то медленно, болезненно, но верно возвращается к жизни.

Смотрю на вошедшую, весело переговаривающуюся делегацию мужчин, на пресс-секретаря Анастасию, которую впервые увидела вчера во время просмотра интервью, — и не могу пошевелиться. Губы отказываются разлепляться, словно в них застыла смола.

Я вижу, как брат что-то спрашивает, как ребята из команды переговариваются, как кто-то смеётся слишком громко и совершенно не к месту. Но для меня мир вокруг растворяется в тумане. Звук гаснет, будто кто-то надел на меня наушники и включил режим шумоподавления. В глазах внезапно мутнеет от скопившихся слёз: влага искажает пространство, очертания сливаются в одну дрожащую кляксу. Всё плывёт, всё вибрирует, а я цепляюсь за воздух, который никак не получается вдохнуть.

— Мот, ты меня слышишь? — щёлкает пальцами пресс-секретутка моего Аристова, поворачивая голову и окидывая меня высокомерным взглядом.

«Ууууух, стерва!»

И снова это «Мот». Оно действует как выстрел в упор. Как же я устала от этих шлюх рядом с ним.

Сейчас на меня смотрят абсолютно все: недоумение, раздражение, немые вопросы. Я чувствую этот перекрёстный огонь взглядов. Вижу ошарашенное лицо дедушки. Вижу замершего Кима. И, наконец, Матвея. Точнее — то, что осталось от его лица: гематомы, глубокое рассечение, запекшаяся корка крови.

В раздевалке образуется мертвая зона. Тишина такая, что слышно, как капает вода в душевой. И в этой тишине я сдаюсь. Впервые в жизни меня вскрывает так, что начинает выворачивать на изнанку. Впервые в жизни мне наплевать кто и что обо мне будет думать. Я сгибаюсь пополам, обхватив плечи руками. Следы позавчерашней «нежности» на его плечах сейчас кажутся издевкой на фоне разбитой челюсти. Рыдания душат, слёзы текут по щекам, обжигая кожу. Единственное утешение — вся моя косметика, отбираемая годами, проверенная в жёстких условиях работы в поте лица, методом проб и ошибок, оказывается ультра-супер-пупер водостойкой.

— Выйдите все, — раздаётся густой голос Матвея, усиливая колебания моего тела.

Он движется ко мне, пробираясь сквозь тренерский состав, прет напролом, как танк. Плевать на врачей с их бинтами. Анастасию, застывшую с высокомерной миной, он просто сносит плечом, даже не повернув головы. В его глазах сейчас нет ни триумфа, ни усталости — только дикая, злая концентрация на мне.

Мир вокруг замирает. Вспышки, чьи-то голоса, ошарашенный дедушка — для Матвея всё это превращается не больше чем в фон. Он сокращает расстояние в два широких шага и просто сгребает меня в охапку. Жестко. По-хозяйски. Впечатывая в свою грудь так, что у меня перехватывает дыхание. Его тяжелые и горячие ладони, ложатся на мою спину, сминая кожу косухи. Как умалишенная вдыхаю его запах — дикий коктейль из пота, медикаментов и запекшейся крови — и этот запах сейчас кажется мне единственным спасением.

Мой Мо, он не спрашивает «что случилось», просто закрывает меня собой от всей этой толпы. И только когда я оказываюсь надёжно спрятана в его руках, снова подает голос.

— Константиныч, — говорит Матвей, не оборачиваясь, уже прижимая меня к себе. Его ладони ложатся на мою спину, поглаживая не до конца зажившие лопатки через ткань косухи. Запах его тела — пот, кровь, что-то металлическое и живое — заполняет лёгкие до отказа. — Все — значит все.

— Ты, конечно, выиграл, — медленно, с опасной интонацией отвечает дед, — но ты не охуел ли мне тут команды раздавать, щенок?

Это первый раз на моей памяти, когда дедушка ругается матом при мне.

— Это моя внучка, — продолжает он с надрывом. — И я никуда не уйду, пока не пойму, что с ней. Почему ты плачешь, детка, что случилось? — это уже совсем мягко и любовно, адресовано мне.

Его можно понять. Он видел мои слезы последний раз лет в семь. Для него я всё еще маленькая Мирослава, чей плачь — повод для объявления войны.

И снова ситуацию спасает Майя. Она встает между ними — тонкая, но непробиваемая. Застывший у самой двери Ким прижух, боясь пропустить развязку.

— Иван Константинович, — шепчет ровно, глядя деду прямо в глаза. — Пойдемте. Тут всё предельно ясно.

Майя делает паузу, и её слова падают в звенящую тишину раздевалки тяжелыми камнями:

— Любовь с ней случилась. Неужели не видите?

Это заявление произнесено ею вслух — при всех, без попытки смягчить или прикрыть мои чувства. Майя не спрашивает, а утверждает. И в этот момент моя любовь к Матвею перестаёт быть чем-то внутренним и тайным — она становится общеизвестным фактом.

Я чувствую, как под моей щекой сердце Матвея дает сбой, а потом срывается в бешеный, тяжелый ритм, будто пытаясь пробить грудную клетку.

Становится легче.

Постепенно возвращается слух: удаляющийся топот, обрывки голосов, хлопок двери. Раздевалка пустеет — и мне становится легче. Даже если это делает меня эгоисткой и капризным ребёнком в глазах всех этих людей. Плевать.

Теперь в помещении — только «свои». Те, от кого не спрячешься. Мо, Майя, Ким, который весь вечер ошивался рядом… и дедушка. Мой родной, упрямый дедушка, до которого только сейчас начал доходить масштаб катастрофы.

Есть моменты, которые выжигаются на сетчатке навсегда. Я буду помнить это лицо до конца жизни — так же четко, как мамин пестрый сарафан из глубокого детства.

Лицо Ивана Константиновича Мечникова — это отдельный вид искусства.

Сначала он стремительно бледнеет, так, что у меня на секунду холодеет внутри: только бы сердце выдержало. Но бледность тут же сменяет багровый прилив. Ярость в нем борется с абсолютным, парализующим шоком. Глухой аут. Кажется, еще мгновение, и тишину разорвет либо его крик, либо звук лопнувшего терпения.

Не то чтобы наши отношения были для дедушки трагедией или плохой новостью. Вся семья годами наблюдала за нами, гадая, когда же нас наконец накроет этой лавиной. Но одно дело — догадки, и совсем другое — голые факты. Прямо сейчас в его голове картинка складывается в одну позорную мозаику: «маленькая девочка» оказывается уже совсем не маленькой, и в ту самую ночь, когда Аристов должен был готовиться к весам, они кувыркались. И те самые отметины на плечах Матвея, которые обсасывала вся страна в прямом эфире, — дело рук его «малышки Миры». Его бесят не наши чувства, его бесит безалаберность, с которой мы выставили напоказ личное, и поставленная под удар подготовка.

— А-а-а… вот оно что, братцы кролики, — тянет Ким, явно кайфуя от собственной догадки. —Ну теперь всё встало на свои места. А я-то гадал, какого хрена меня позавчера выставили из зала на мороз. Еще и с таким напутствием, будто я второй хвост у лошади.

Веселящийся брат, явно наслаждается зрелищем. Для него это — охренительный повод для стеба. А не пощечина по профессиональной гордости как для дедушки.