Разобравшись, где у него лежат чистые полотенца и футболки, решаю, что расшатывать эту лодку дальше не стоит. Семеню в ванную и пропадаю там почти на сорок минут — настраиваясь, выдыхая и окончательно прощаясь со стрессом сегодняшнего дня.

Стоя перед зеркалом, я нервно стягиваю узел полотенца на груди. Отражение выдает меня с потрохами: щеки горят не от горячей воды, а от того, что я собираюсь сделать.

Решение принято. Но воплотить его — страшно до онемения в пальцах.

Взгляд цепляется за белую футболку Матвея, аккуратно брошенную на край раковины. Вдыхаю его запах и, наконец, выхожу.

В спальне полумрак. Приглушенный свет ночника мажет тенями по его торсу, подчеркивая каждую мышцу и каждый свежий кровоподтек. Сейчас он кажется пугающе незащищенным — без вечного контроля, просто отдавший себя покою.

Делаю шаг. Потом еще один, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть это звенящее напряжение. Он лежит, закинув руки за голову, и я вижу, как мерно вздымается его грудь. Иногда дыхание сбивается — боль все еще караулит его где-то на периферии сна.

Внезапная вспышка в памяти: октагон, свет прожекторов, его тело, блестящее от пота, и глухой звук удара Рябцева. Горло сжимает спазмом. Прижимаю ладонь к защипавшему носу, подавляя глупый, несвоевременный всхлип.

— Снова влагу разводишь, Буба, — не открывая глаз, выдыхает Мо.

Он находит мою руку вслепую, безошибочно. Пальцы у него горячие, сухие.

— Иди уже сюда. Тебе завтра рано вставать.

Прогнав накатившую страусиную панику, я сдёргиваю полотенце и подбираюсь к нему уже на четвереньках. Нервно, почти не глядя, подцепляю зелёную резинку с крокодилом и узнаваемой надписью. Пальцы дрожат — предательски, заметно. Матвей открывает глаза. В этом взгляде нет ни грамма сна — только тяжелое, концентрированное ожидание.

— Что ты делаешь? — напряженно выдыхает он, и я вижу, как в его глазах вспыхивает темное, узнаваемое пламя. — Мир... воу.

— Можно? — голос подводит, срываясь на шепот, но я не отвожу взгляда. — Я хочу. Если ты позволишь.

«Ну что, Мирка-блудница Вельзевула, карт-бланш получила, а делать что дальше?».

Дай бог здоровья всем порноактёрам, труды которых использовался мной как наглядное пособие для теоретических познаний.

Моё волнение, смешиваясь с чем-то острым, вызывая покалывание на кончике языка. Напряжение Мо подталкивает меня, заставляя двигаться медленнее, смелее, распаляя внутренний азарт. Я чувствую, как вспыхиваю сама — от того, какую власть имею над ним, над его телом. Его взгляд — тяжелый, прошивающий насквозь — действует как допинг.

Медленно вожу кончиками пальцев по его животу, ниже пупка, чувствуя, как перекатываются тугие жгуты мышц. Шумное дыхание Мо через плотно сжатые зубы, выбивает из-под меня опору.

— Приподнимись, — прошу, касаясь края его белья.

Когда ткань скользит вниз по его бедрам, воздух в легких окончательно заканчивается. Видеть его таким — в опасной близости, без преград — совсем не то же самое, что представлять в фантазиях. Он огромный, горячий, и от него исходит почти осязаемая волна первобытной мужской силы.

На его бедре чернеет жуткая гематома от лоу-кика, и я на секунду замираю, боясь причинить боль. Но запах его кожи — терпкий, соленый, с едва уловимой ноткой цитрусового геля — дурманит голову.

— Ты дрожишь, — хрипит он, наблюдая за моими руками.

Я игнорирую его замечание, хотя колени и правда трясутся. Обхватываю его член ладонью, ощущая под кожей пульсацию и вздувшиеся вены. Это кажется чем-то нереально, запредельным.

— Смелее, Буба… — шипит Матвей, когда я подаюсь вперед, касаясь губами его напряженной плоти.

Выступившая капля соли на головке исчезает под давлением языка, и я начинаю стонать от удовольствия.

Кожей чувствую его бешеный пульс, прикован к моим движениям взгляд. Зрачки расширены до темных бездн, костяшки пальцев, сжимающих простыни, побелели.

Смакуя терпкий, не похожий ни на что другое вкус, веду кончиком языка по бархатной коже, исследуя, присваивая себе каждую вену, каждый сантиметр. Мышцы на его животе вздрагивают, превращаясь в тугие жгуты под натяжением. Он кажется высоковольтным проводом, который вот-вот взорвется от перегрузки.

— Возьми глубже! — рычит он, когда я, рисуя очередной виток, резко расслабляю губы и поддавшись азарту, обхватываю головку плотнее.

Внутри всё плавится от осознания того, что я делаю это для него. Для своего Мо. опускаюсь ниже, навстречу его вздымающимся бедрам, чувствую, как он заполняет меня до предела.

— Ахуенно… Нравится? — хрипит заключая в этом вопросе столько собственнических интонаций, что дыхание перехватывает.

Мне не просто нравится — я одержима этим моментом. Воздух в комнате становится плотным, почти осязаемым. Дыхание Матвея сбивается на рваный ритм, а простыни подо мной — бесстыже мокнут. Я безумно хочу почувствовать его внутри, по-настоящему, но сейчас… сейчас я отдаю всю себя его удовольствию.

— Быстрее… —требует Мо, двигаясь в такт моему ритму. Глотая урывками воздух, чувствую, как напрягается его тело, готовое взорваться в любую секунду.

Зрачки Матвея расширяются, поглощая радужку, пока он смотрит сверху — на мои губы, которые движутся на его члене, не сбавляя ритма.

Еще одно резкое движение и пальцы до боли сжимают мои волосы — а горячая волна обжигает горло. Пока глотаю пряно-солёную, вязкую жидкостью. Матвей откидывает голову на подушку, выплескивая вместе с хриплым матом всё скопившееся напряжение боя.

— Иди ко мне… — Обессилено шепчет подтягивая меня вверх, заставляет лечь на его грудь, и жадно целует, слизывая с моих губ остатки нашей близости.

Колибри в груди счастливо стучит крыльями, как оголтелый. А я — безусловно влюблена и безгранично счастлива.

Я просыпаюсь раньше будильника. Со мной это случается довольно часто, но именно сегодня это неожиданно радует. Смаргивая остатки сна, принимаюсь разглядывать Матвея.

Во сне его лицо кажется мягче, будто с него сняли всё лишнее. Раны, оставшиеся после поединка, уже начали затягиваться тонкой коркой — кожа торопится забыть, что было больно.

Телефон на тумбочке слабо вибрирует, вспыхивая новым уведомлением. Осторожно тянусь к нему, пытаясь не шуметь.

Двадцать девять процентов.

Чёрт.

Шариться по квартире в поисках кабеля не хочется сразу по нескольким причинам. Главная — мне совершенно не хочется будить Матвея. Да и вставать вообще не тянет. Хочется растянуть это тепло, будто если лежать достаточно долго, день передумает наступать и тихо уйдёт по своим делам без меня.

Но работа — волк. Причём такой: сначала укусит, а уже потом в лес побежит.

«Майя 🐝»:

— Привет, надеюсь, ты уже встала. Через двадцать минут буду вызывать такси.

— Доброе утро. Жду тебя 🙏🏻🫶🏼

Перед тем как мы с Мо сбежали, держась за руки, в закат, Майя в очередной раз решила заняться меценатством — предложила забрать меня с утра и привезти мне одежду и обувь. Не знаю, чем я заслужила такое расположение с её стороны, но очень ценю его. Майя, конечно, миролюбивая кобра. Но далеко не со всеми.

Жильцов этого ЖК вряд ли удивит моё повторное появление в здоровенных мужских штанах и на каблуках. Скорее, просто окончательно закрепит за мной образ сумасшедшей модницы. А вот Большой… театр, при всей своей терпимости, вряд ли готов к такому эпатажу от одной из прим. Так что предложение Майи оказывается весьма кстати. Помимо обуви она обещала привезти ещё что-то, но, по большому счёту, больше-то ничего и не нужно. В шкафу гримёрной хранятся несколько запасных комплектов вещей — там есть пуанты, купальники, юбки.

А здесь — целая, хоть и небольшая, гардеробная с целой кучей всего. И всё это великолепие — с щедрой и крайне опрометчивой подачи Мо.

Перекатившись на бок, позволяю себе ещё немного посмотреть на него. Интересно, как он будет себя чувствовать, когда проснётся. Будет ли ему лучше, чем вчера? А если ему понадобится помощь? Блин… мысленно бью себя по лбу: а есть-то он что будет, когда проснётся? Готовкой я его точно разбужу, да и времени на неё мало.