— Так говоришь, будто не прилетал ко мне по несколько раз в год, — смеётся она. — Мы же не потерялись. Всегда на связи.

Я вообще впервые слышу, что Ким летал к ней в Штаты. И эта новость неприятно колет. Хотя ещё с утра мне было абсолютно параллельно на жизнь Жвачки. Видимо, всё, что с ней связано, я так долго и старательно глушил, что просто перестал слышать.

— Тогда окей, — улыбается она с лёгким, приобретённым на Западе акцентом. — Пусть будет ужастик.

Её «окей» звучит как точка, после которой спорить не хочется. Я просто киваю и поворачиваю к ближайшему супермаркету, ловя себя на мысли, что впервые за вечер перестал думать о времени.

В супермаркет мы влетаем как озорные анимашки — Якко, Вакко и Дот. Мы втроём когда-то взахлёб смотрели этот мульт в огромной гостиной Мечниковых, грызя яблоки и споря, кто кем будет. Ким — конечно, Якко, хотя, как по мне, этот редкостный болван до него не дотягивал. Мирослава — Дот. Такая же чума болотная в розовой юбке. Мне оставался Вакко: бешеный, шумный, больше котируемый с Кимом.

Мы выгребаем полмагазина вредной дряни: чипсы, мороженое, батончики, шоколадки, которые она «вообще-то не ест на своём режиме». Хотя какой у неё, нахер, режим? Бу так смешно трогает каждую плитку, торгуясь с собой: «Ну одну можно?»

Не отходя далеко от кассы, заруливаем в «Маленькую Флоренцию» и покупаем самый огромный букет — пахнущий майскими садами, в которых когда-то тырили фрукты. Вот уж не думал, что меня так накроет ностальгической лихорадкой.

Закончив с мини-шопингом, чешем к тачке — пора выдвигаться к посёлку, чтобы успеть на ужин. Я не сразу замечаю, что Мира идёт между нами, перекладывая покупки из руки в руку. Ким дурачится, цепляет её за локти. И на секунду действительно кажется, что мы идём не из магазина, а из детства. Я просто смотрю, как она шагает. Как улыбается и смеётся. И не понимаю, когда именно во мне всё так поменялось по отношению к ней.

У дома торможу на привычном месте — рядом с машиной Константиныча, которая, как всегда, караулит двор. Каждый раз, думая о старике, удивляюсь, как он умудряется быть жёстким тренером, добродушным и улыбчивым семьянином и мягким мужем, хранящим память о жене верным псом даже после её смерти.

Помню, лет в восемнадцать я спросил его:

— Почему ты второй раз не женился?

Он улыбнулся, посмотрел пристально, но задумчиво, а потом со всей серьёзностью выдал:

— Матвей, если мужик венчался — это не про чувство. Это про слово. Сечёшь, парень?

— Там, — он постучал себя в грудь, — и там, — поднял глаза вверх.

— Я Ниночке пообещал. Придёт час — она меня спросит: держал слово?

— И что я ей скажу? «Да это всё было так… несерьёзно»?

— Лучше одному, чем предателем, Матвей.

Эти слова тогда зашли глубоко. С тех пор мне проще жить одноразово. До тех пор, пока не встречу свою «Ниночку». А распыляться на левых баб — какой смысл?

Хлопок двери выдёргивает из размышлений. Ким, выскочив первым, навешал на себя пакетов и, подцепив гигантский букет, покачиваясь, топает к дому, как доярочка с коромыслом. Усмехнувшись, иду к багажнику, достаю чемоданы, игнорируя протесты «взрослой, самостоятельной» Жвачки.

Привычка тащить её рюкзак оказывается сильнее меня. Всегда таскал её позорный розовый ранец с балеринами — потому что, видите ли, уставала липучка. Вот и сейчас тяну её чёрный чемодан. Мышцы помнят. Мозг не возмущается. Инерция, бляха-муха.

Мира пытается забрать ручку, но я уворачиваюсь и пресекаю эту дурость, отстраняя её лёгким движением. Не то чтобы я дохрена джентльмен, но именно сейчас позаботиться о ней кажется чем-то крайне важным. Сердце дёргается, как от подсечки, когда в моменте наши руки соприкасаются. Её тоже цепляет — замечаю, как темнеет взгляд и зрачки расширяются.

Мечникова соглашается на помощь и быстрым шагом идёт к коттеджу, на крыльце которого нас уже встречает всё семейство.

Тётя Настя обнимает всех подряд, включая меня, подкидыша. Восхищается букетом.

— Проходите…

— Я не буду, не хочу нарушать…

— Ты чё несёшь, Матвей? — в унисон возмущаются дед и тётя Настя. Константиныч смотрит укоризненно. Я реально сморозил чушь.

Поглядываю на Мирославу, стоящую чуть в стороне и отводящую взгляд. Не до конца понимаю её реакцию и поведение по отношению ко мне. И вдруг становится до смешного интересно — а не завяли ли её помидоры, когда-то посаженные для моей персоны?

— Так, всё. Отставить, — рычит тренер и тянет меня в дом, вырывая из бурного потока одной навязчивой мысли: здесь ты свой.

Поддаюсь и захожу в пространство, где всё знакомо — обстановка, мебель, запахи. В голову прилетает чувство, будто никуда и не уходил. Хотя по факту вернулся сюда, как и Жвачка, впервые за четыре года.

Долгий перелёт, смена часовых поясов плюс встречающий меня Аристов — равно нервное истощение. Особенно если взять в расчёт обжигающие, как горячий шоколад, взгляды. И поведение — такое нетипичное для Матвея, которого я знала. Оказавшись в родных пенатах, я как можно безэмоциональнее и спокойнее извинилась — и поднялась наверх. Я просто вышла из боя, в котором меня никто не имеет права заставлять участвовать.

Ладно, Мирка, кому ты врёшь?! Сбежала ты, трусиха.

Старые ступени под ногами скрипнули — те самые, со второго этажа в моё детство. Звук, от которого в груди всегда поднимается тёплый, тихий дым.

Закрыв за собой дверь комнаты, опираюсь на неё спиной и выдыхаю гораздо свободнее. Да, я ушла. Но не из слабости — из трезвости. Опять вру сама себе и успешно ведусь на этот малодушный обман. Смешно. Я же правда думала, что всё прошло. Четыре года дисциплины и гонений.

Четыре года моё тело было забито под завязку — репетициями, каденциями, бесконечными плие и прыжками. Я выбивала всё лишнее. Его выбивала из себя. Из разума, души и сердца. Год за годом. Но Аристов — он как таракан. Ему и ядерная зима побоку.

Стирала.

Гасила.

Но всё вернулось. Влетело на бешеной скорости, как диск для фрисби, заброшенный одним взглядом карих глаз точно по назначению. Туда, где рана казалась давно зарубцевавшейся. Ключевое слово — «казалась».

Я бы пережила его равнодушие. Даже холод. Равнодушие — лучшее, что он мог бы мне подарить. Но он смотрел иначе. Не как на «Жвачку», а как на женщину, которую хотят. От этого взгляда всё внутри меня… ну, не рухнуло. Нет. Оно изменилось. Собралось в тонкую сталь — холодную, чистую, управляемую.

Матвей остался моей незакрытой главой. Но я больше не маленькая девочка, которая любит из-под парты. Я та, кто умеет держать паузу. И — при необходимости — красиво уходить в пируэт, оставляя мужчину в растерянном молчании.

Когда NYCB и Большой затеяли обмен, я смеялась. Громко. Потому что это выглядело как идеальная подачка судьбы:

«Пора домой, девочка. Ты готова».

Я вернулась.

С гордо поднятой головой.

С титулом этуали.

С именем, которое французские критики пишут с уважительным придыханием.

И с сердцем, которое больше никто не разобьёт. Особенно он.

Даю себе честное-пречестное слово. Четыре года труда, сцены, крови, мозолей, попытки собрать себя после той ночи — всё это монотонно, медленно выстроило меня заново. Очень прочно. И никакой мудак меня больше не обидит. Даже самый идеальный.

Матвей однажды высмеял надломленную девочку. Теперь перед ним — женщина, которая умеет держать баланс там, где он будет терять контроль. И я это докажу. Я не собираюсь мстить шумно. Я вообще не собираюсь делать ничего нарочитого. Его реакция говорит сама за себя. Мне достаточно быть здесь. Быть собой. Быть такой, какой он точно не ожидал меня увидеть.

Это будет моя маленькая, тихая игра. Вежливая, аккуратная, без грубости. Он годами заставлял меня сгорать от ревности — теперь, надеюсь, отплатить ему той же монеткой. Пока не знаю как, но я обязательно что-то придумаю.