Голос женщины средних лет, в классическом костюме и с аккуратной причёской, прорезал пространство, запуская аттракцион моей терпимости:

— Мирослава. На сцену. Прогон твоего эпизода.

И понеслось…

Что-то во мне не щёлкнуло — щёлкало гораздо раньше. А там сидя перед сценой что-то взорвалось. Да, пожалуй, это самое точное описание моего состояния. Грудину рвануло изнутри. Детонация сердца сменила ритм, запуская его ход задом наперёд.

Я не моргал. Эта функция перешла в офлайн-режим.

Мечникова вышла в центр — и снесла меня пизже бэк-кика в прыжке с прямым попаданием по башке.

Там стояла не та Хубба-Бубба, что когда-то липла, как жвачка к кроссовку. Не та, от которой я отмахивался, как от назойливой мухи. И даже не та, что вернувшись из Америки, построила вокруг себя ледяную крепость, к которой хер пойми, на какой кобыле подъехать, чтоб принцесса оценила.

Нет.

Там была совершенно другая женщина. Сила которой не в позах — в структуре движения. И я видел её впервые.

Точность, которой может позавидовать любой действующий боец. Обманчивая хрупкость — с надломом, который делает её ещё опаснее. И такой притягательной она была в этой своей стихии, что её хотелось не просто видеть — хотелось дышать ею, как воздухом перед финальным гонгом.

Я сидел прибитым ишаком, будто по мне прошлись — для общего кайфа — коленом под дых, а потом пихнули в ледяную прорубь.

«Ну не дебил ли?!» Зачем припёрся в логово врага, если держаться подальше было всё же хорошей идеей? Лучше бы я всего этого не видел. Потому что, блядь, моя остановочка — её стриптиз на сцене. Вот она, конечная точка.

Сказать, что я ахуел — не сказать ничего. Именно так, без красивых метафор. Первое, что стрельнуло в башке: «Да в смысле она РАЗДЕВАЕТСЯ перед всеми этими полупокерами?»

Всё, что в тот момент меня волновало — она, стоящая ко мне спиной, сдирающая с себя огромные штаны.

На языке — один длинный, слитный набор матов.

Штаны — долой. Свитер, сладкую вату — следом. И вот она осталась в этом… Что это, блядь, было? Купальник?

Издали казалось, что она полностью разделась. Этот её «купальник» сливался с кожей. И если бы не обрезанные гольфы — выглядела бы совсем голой.

Открытая спина с острыми, выпирающими лопатками, плавная линия поясницы… «Она так каждый день жопой светит?».

Я чувствовал, как у таких же как я ишаков рядом съезжали челюсти. Один из этих ослов тихо свистнул. Второй… кажется, Лёха — сын стоматолога — пробормотал что-то грязноватое. Он о зубах вообще не парится: папаша новые вкрутит.

На морально-волевых удержал себя в сидячем положении, хотя за малым не подорвался, чтобы записать обоих к Уварову-старшему на приём.

Мира пиздец сексуальная. Но делиться её красотой и привлекательностью как-то западло. И эта её манера общения — вроде на флирте, но стоит расслабиться — влёгкую осаживает. При удобном случае нужно будет обозначить, чтобы завязывала с этой чухнёй. Мне не в масть вокруг неё патрулировать, загоняя особо ретивых в живую очередь — на пересборку улыбки..

Смотрел на неё и успокаивал себя тем, что это её работа. Она просто так готовилась к выходу. Профессионально. Ровно. Как я сам — перед клеткой. Но для неподготовленного меня это был удар ниже пояса.

Я видел её тело — тренированное, гибкое, настоящее, обтянутое лосинами и топом. Всё было чётко видно. Но там, в работе, это была какая-то эротика в режиме онлайн. Без самонаёба — захотел её ещё больше.

«Да куда, блин, больше, Матвей? Совсем ебу дал? Закинуть на плечо и утащить в пещеру, как кроманьонец, чтобы каждая макака знала, кем занята эта самка?»

Эти черти по левую руку ситуацию вообще не облегчали. Смотрели плотоядно, без особых разборов — кого глазами обгладывать, её или любую ближайшую жертву. А лапающие вафлеры в бабских колготках ещё бодрее раскручивали мою терпимость на вертушке. Особенно выделялся блондинистый петух с прилизанным хохолком.

Костяшки на пальцах хрустнули так, что на звук, эхом прокатившийся по тишине зала, оборачивались даже музыканты в оркестровой яме.

Был эпизод, когда мне хотелось рвать на груди волосы, отстаивая свою территорию в период брачных игрищ. Но я сидел. Сидел и горел изнутри.

А потом она начала танцевать…

Чё там, блядь, — «сила не в позах», «её стриптиз — моя остановка»? Щас же…

Её тело — чёрт… Оно просто не поддавалось определению. Меня клинило, как плохо смазанный механизм.

Скулы ныли — я сжимал челюсть, как перед добиванием, представляя на месте противника каждого, кто трогал мою Бу своими культями.

То, что её по очереди облапали три глиттерных утырка, ни в какое сравнение не шло.

В голове одно: они трогают то, что по всем возможным вселенским законам принадлежит мне. Не по статусу — но это мы скоро исправим. А по этому проклятому, первобытно-кроманьонскому: «Это МОЁ».

Перед глазами темнело, будто кто-то выкручивал яркость в минус. Там, наверху, боженька, похоже, активно бдит. Потому что если бы хоть один причинил ей боль или уронил…

Швыряли её в воздух без страховки, как мяч для волейбола.

Сынок стоматолога присвистнул:

— Ух, пластика…

— Я бы такую…

Баранович раскрыл пасть, но, напоровшись на мой предупредительный взгляд, быстро смекнул, что родства, как у Лёхи, не имеет.

— Закрыли, блядь, свои хлопушки, — голос вышел низким, хриплым.

— Ты чё, Мот… — пробормотал ошалелый Увар.

— Я сказал: рот. Закрыл. Пока я не помог так, что батя ахуеет.

Видимо, кто-то наверху всё-таки решил меня пожалеть: тренировка вовремя закончилась, и Мира довольно быстро появилась рядом — будто вынырнула из воздуха. Вся пылающая после сцены, сияющая и до ужаса не осознающая, какие мысли на её счёт меня посетили.

ОТЕЦ ВСЕДЕРЖИТЕЛЬ, ДАЙ МНЕ СИЛ. КЛЯНУСЬ, Я НУЖДАЮСЬ В ТЕБЕ НЕ МЕНЬШЕ ПЕТУХОВ В КОЛГОТКАХ.

Кого просить? Куда обращаться? Чтоб это закончилось. У меня ощущение, что её сегодня лапали все, кто мог дотянуться. Так ей мало — она ещё и с моими ишаками умудрилась потискаться, перекинуться парой слов, где-то улыбнуться, где-то плечом зацепить.

Когда дошла очередь до меня — я, как придурок, загрёб её, готовый в любой момент бежать к ближайшей пещере.

Я уже тогда точно знал: что бы ни происходило — уедем мы отсюда вместе. И пусть Мечников-старший простит за то, что я им прикрылся так уверенно, будто у меня абонемент на семейную фамилию. Главное — забрать своё.

Подождать? Да не вопрос. Подружку подвезти? Да пожалуйста, — лишь бы и Мира упаковала себя в мою тачку.

Жвачка вылетает из театра такая, будто её кто-то обмакнул в клубничный йогурт и сверху присыпал сахарной пудрой.

Щёки красные, распаренные после горячего душа, кожа блестит, сто проц какие-то бабские крема с блестками такой эффект дают. Вся в своем любимом розовом: лосины как всегда обтягивают бёдра, — розовые, толстовка бело-розовая, аирмаксы, само собой розовые, куртка — розовый металлик, чтобы, сука, с космической станции было видно, куда моя беда побежала.

Настоящая клубничная Хубба-Бубба. И пахнет так же. Клянусь всем, чем дорожу. Она так же пахла и в три, и в десять, и в гребанные шестнадцать. Правда по мере взросления примешивалось что-то еще, что-то, что ненавязчиво подсаживало. Я не самый ярый фанат приторной сладости. Но в ее сладкий плен готов влететь с двух ног.

Жил себе двадцать шесть лет. Нормально жил, не тужил. Пока не ворвалось это розово — клубничное торнадо. Сбивая все показатели. И что вдруг выясняется? А то, что за все те же двадцать шесть лет я жил с нулевыми значениями : серотонина, окситоцина и дофамина. Которые рядом с ней выравниваются, будто она волшебная пилюля, без инструкции и побочек, заменяющая собой тонну самых разных колес.

Рядом семенит её подружка… как её… Ира? Инна? Чёрт их разберёт. Среднестатистическая, ничем не примечательная телка: джинсы, кроссы, свитер, куртка. На фоне Жвачки — просто NPC* из массовки. Не сахарная вата, не безе, О-БЫЧ-НА-Я.