— Как тебе это?

Майя приподнимается на локтях и смотрит внимательно, не спеша, словно даёт мне время накрутить себя ещё сильнее.

— Выглядишь превосходно. Как, впрочем, и в предыдущих трёх вариантах, — она улыбается по-доброму, без тени сомнения в искренности. — И если тебе интересно моё мнение, хоть мешок из-под картошки на себя натяни — для него ты как была Мэрилин Монро, так и останешься.

Её слова успокаивают, помогая остановить внутреннюю юлу.

Майя права. Мешок — так мешок. Решаю поддержать её небрежный стиль casual. Может, и не зря я такая барахольщица. Выуживаю из недр шкафа старую кожаную куртку дедушки — затёртую на вороте и рукавах, на три размера больше, но удивительно идеальную для этого случая.

Варёная футболка с потрескавшейся надписью Pink Floyd — тоже трофей, когда-то отбитый с большим трудом. «На добрую память, греть мою душу тоскливыми вечерами, когда я буду скучать по любимому дедуле на другом конце земного шара» — это, кстати, цитата. Сползая ниже середины бедра, футболка не оставляет ни единого шанса озабоченным особам поразмыслить о содержимом под ней.

К их искреннему огорчению, натягиваю короткие шортики.

Чёрные лакированные ботфорты на шпильке, как бы ставя точку в образе: «скромна до безобразия, после безобразия — снова скромна».

На запястье обматываю в несколько оборотов розарий — если накроет, буду перебирать бусины из дымчатого кварца и гладить крестик. И вот клатч, замаскированный под скрученный VOGUE, наконец-то пришёлся к месту, а то лежал пылесборником, ни разу так и не выгулянный.

Я никогда не могла смотреть, как дерётся Матвей. Рассечения на лице, гематомы — сердце начинало кровоточить вместе с его ранами. Желание обнять, пожалеть, заняться этим почти наивным врачеванием было чрезмерно сильным, неуправляемым. Но тогда он и не хотел видеть меня рядом — тем более принимать мою заботу. До сих пор волоски встают дыбом от воспоминаний о том, как резко он реагировал на любое моё искреннее проявление. Как отталкивал, психовал, прогонял. Как я тянулась — и каждый раз натыкалась на глухую стену.

Какое облегчение осознавать, что сейчас всё иначе. Сейчас он сам позвал, сказав, что для него это важно.

Трансляция два года назад чуть не сломала меня. Его тело — мокрое от пота, напряжённое, как струна, мышцы под кожей волнами ходили… А кровь из разбитого глаза стекала алой дорожкой на щёку. Я сидела в темноте своей крошечной квартиры в Сохо, кусала губы до боли, лишь бы не позвонить и не спросить, как он.

Но вместо этого в голове всплыл его голос — из прошлого, ледяной и режущий:

«Ты меня достала. Вечно прилипаешь, как жвачка к подошве».

А присосавшаяся к нему пышечка в отвратительно пошлом наряде без слов напомнила мне моё место. Мо всегда тянуло к точёным дамочкам сомнительной наружности — разумеется, это субъективное мнение плоскодонки «Хуба-Бубы», но статистика — упрямая штука.

Теперь всё по-другому. По крайней мере, хочется в это верить. Формально у меня есть право быть рядом — смотреть, трогать, ждать его. И всё же это право каждый раз приходится подтверждать самой себе, словно кто-то может в любой момент его отозвать.

В голове крутятся одни и те же вопросы, ни на один из которых нет внятного ответа. Увижу ли я его до боя или он появится уже после, когда адреналин схлынет? Обнимет ли меня — или сделает вид, что мы просто знакомые, случайно оказавшиеся в одном пространстве? В каком качестве я вообще там сегодня? Девушка? Человек «из жизни»? Фанатка?

Я могла бы задать всё это заранее. Могла бы выяснить через дедушку или Кима, но интуиция упрямо держит за руку и не даёт лезть вперёд. Значит, так и должно быть — без репетиций и подстеленной соломки.

Из размышлений выдёргивает резкий стук в дверь.

— Девочки, нам пора, — улыбаясь, оглашает появившаяся голова брата из-за приоткрытой двери. — Я войду, — скорее утверждает, чем спрашивает, Ким, шагая в комнату.

Вот ведь Казанова.

Первым же делом приклеивается взглядом к Майе, наглейшим образом разглядывая кружевной деми, проступающий из-под расстёгнутого на три верхние пуговицы комбинезона.

— Во сколько ты обычно раздеваешься? — спрашивает, повергая меня в шок. Мне же не показалось — он действительно спросил это у Майи? — Я приду.

— Что, прости? — не меньше моего удивляется, выкатывая на него ошарашенный взгляд.

— У меня на тебя прекрасные, хоть и неприличные планы, говорю, — продолжает вгонять меня в краску этот дурак.

— Спешу дважды огорчить тебя, дружочек-пирожочек, — нервно выдыхаю, испытывая облегчение от спокойствия и насмешки в её голосе. — У меня есть парень, а твои дешёвые подкаты, взятые взаймы у парней в красных мокасинах, на нормальных женщинах работают в минус.

— Что ж, ну я хотя бы попробовал, — хохочет Ким, запуская руку в волосы, придавая ещё больше небрежности своей причёске. — Если серьёзно, выглядите огонёк.

Он тоже хорошо выглядит. Совпадая с нами без лишних слов: тёмные брюки с расслабленной посадкой и идеальными стрелками, белая футболка без логотипов и пиджак, небрежно наброшенный на плечи. Братец тот ещё модник — уверена, количество шмоток в его арсенале может поспорить с моим. Внешне он чем-то напоминает молодого Саймона Нессмана: вот-вот расправит плечи и улыбнётся миру, как равному, шагая по пыльному тротуару Москвы в своих лоферах от Gucci так, будто это миланский подиум.

— Итак… — приподняв запястье, оглядывает циферблат и, проведя внутренние дебаты, выносит вердикт: —Чтобы успеть вовремя выехать, нужно в течение пятнадцати минут. Жду вас в машине.

Окинув вещевые завалы и лежащую в них Майю скучающим взглядом, он наконец выходит.

А я, растушевав до аккуратной симметрии оба глаза, цепляю на себя сверкающие серьги с инкрустацией Swarovski и хренову тонну колец на разные фаланги, поворачиваюсь к Майе:

— И вуаля! Ну как?

— Покрутись, — делает демонстрирующий вращение жест указательным пальцем и встаёт с кровати. — Пойдём, Монро. Ты прекрасна.

Я улыбаюсь ей в ответ, цепляясь за это «прекрасна» сильнее, чем хотелось бы, и только потом тянусь к ручке двери.

Мы подъезжаем к арене, и первое, что я вижу, — пёстрый, людской муравейник.

Людей слишком много. Они движутся плотным потоком, толкаются, фотографируются, орут в телефоны, пьют из пластиковых стаканов. Всё одновременно.

Это похоже на какую-то вакханалию. На хаос без правил и границ. Всё происходящее настолько не похоже на мой привычный мир, что мне физически некомфортно.

В моём мире этика превыше всего: разговоры вполголоса, сдержанные жесты, дистанция между людьми. Напитки и закуски подают в буфете в стеклянной посуде и красивых фужерах, а не в мятых стаканах, которые сжимают в ладонях, проливая содержимое себе на кроссовки.

Здесь люди стоят слишком близко, вторгаются в личное пространство, толкаясь локтями громко смеются, будто им необходимо выплеснуть всё накопившееся разом.

Я ловлю себя на ощущении, что попала в место, где привычные мне правила не действуют вовсе.

Как-то раз, в первый год жизни в Нью-Йорке, вдохновлённая культовым сериалом «Любовь в большом городе», я решила лично прочувствовать чёрную пятницу — день, когда можно откопать именитые бренды с безумными скидками. Тот поход в Macy’s я запомнила на всю жизнь. До сих пор удивляюсь, что в день Х все скорые города не дежурили по периметру торговых центров.

Сейчас у меня стойкое ощущение, что я снова очутилась в той давке. Там, где люди дерутся за сумки и кроссовки. Только здесь никто даже не пытается притворяться вежливым, ощущение, что каждый из присутствующих пришёл не смотреть бой, а лично участвовать в кровавой схватке как за последнюю сумочку от «Michael Kors» или кеды от «Ralph Lauren» со скидкой восемьдесят процентов.

Невольно сканирую взглядом внешний вид собравшихся, чтобы закрыть для себя вопрос внешнего соответствия и мысленно благодарю браузер.