Ладно, не об этом сейчас стоит переживать. Лишняя одежда — не самая большая беда в моей жизни.

Два дня живу на грани панически-истерического срыва.

Что бы я ни делала — ни помощь маме с готовкой, ни разучивание новых связок у станка, ни чтение книги, которую я взялась читать, чтобы отвлечься, — ничего не работает.

Мысли снова и снова возвращаются к Матвею, как язык — к больному зубу.

Мда, ассоциация сомнительная, но приходится признать: удивительно точная. Навязчиво. Больно. Невозможно игнорировать.

И всё равно ковыряешь до победного.

Сегодня его бой с Антоном Рябцевым.

Эти два дня он попросил. Почти потребовал.

«Мне нужно немного времени. Совсем чуть. Иначе бой полетит к чёрту».

«Какая груша, когда рядом такая… альтернатива?»

Я всё прекрасно понимаю. Понимаю, что так нужно. Знаю, как всё это устроено. Возможно, если бы мой дедушка не был бывшим бойцом, а теперь тренером, я бы просто ела себя пледом, мучаясь догадками.

А так я хотя бы в теории понимаю последовательность и жёстко расписанное расписание Мо.

Я была уверена, что эти два дня пролетят незаметно. Но, конечно, нет.

И если в первую ночь я засыпала с улыбкой и ощущением, будто за спиной пробиваются крылья…

То с наступившим утром, удерживая себя от звонков и СМС, улыбка сползла, а ощущение пробивающихся крыльев было списано на разодранные лопатки, с которыми никто не нежничал. Уверена, Матвей, как и я, просто не вспомнил про них — настолько сильно нас накрыло.

Чуть позже в театре стало легче: вся труппа жужжала, как улей с дикими пчёлами, в который сунули палку. Все обсуждали Савина, его странное поведение и разбитое лицо перед тем, как он попал в аварию. Хвала всем святым, никто так ничего и не понял: на Матвея не думают, меня не осуждают. Вполне возможно, тема не была бы такой острой, не будь столько отмен и переносов выступлений.

Кто бы мог подумать, что именно Савелий окажется той самой несущей спицей в этом шатком колесе.

Больше всех истерил и паниковал худрук — разумеется.

Анна Борисовна носился по залу с энтузиазмом человека, который одновременно затыкает руками три прорвавшиеся плотины и искренне удивляется, почему вода всё равно течёт.

Репетиции превращались в судорожные, почти трогательные попытки спасти то, что давно и демонстративно идёт ко дну.

Особенно меня привёл в умиление конфуз с дублёрами — будто их придумали исключительно для отчётности, а в реальности они не существуют вовсе.

Вся эта суета успешно помогала в те моменты, когда перед глазами не маячила Вязева. Пребывая в шатком состоянии, я так и не решилась заговорить с ней о «больных зубах». Но любой диалог так или иначе сводился к Матвею.

— Он, кстати, сейчас совсем на нервах, — между прочим.

— Ты же знаешь, у него бой.

— Матвей такое не ест.

— Матвей любит другое.

До сих пор при воспоминании ощущается непрерывное раздражение — то самое, что тогда зудело под кожей и отдавалось ноющим эхом в сердце. Ира, конечно, не догадывалась, насколько хорошо я знаю, что восемьдесят процентов её слов — бредятина. Только это знание не помогало избавиться от скребущих шёпотков: «может, он ей отвечает, может, они и правда переписываются, может, это только со мной у него перерыв».

Вот и приходится самой себе напоминать, что дело в Вязевой, которая всё время выдаёт желаемое за действительное и сама же в это верит. Не люблю я таких людей — как правило, они только сбивают все жизненные ориентиры. Вставший между нами Мо провёл экспресс-проверку нашей дружбы. Досаднее было бы обнаружить через много лет, что близкий тебе человек не разделяет твоего мировоззрения.

Ох, как я была близка к тому, чтобы заорать посреди зала правду и опустить Ирину на землю. Остановило лишь то, что хоть лучшими подругами мы не станем, но хорошо общаться и работать будем. А посему не стоит рубить с плеча.

Я намеренно старалась избегать Иру — по крайней мере до тех пор, пока не состоится наш разговор, на который я никак не решилась. Вот же страусиха ты, Мирка.

Вязева моих намерений, конечно же, не разделяла. Я проморгала момент, когда она встала позади меня у станка и начала напрашиваться взять её с собой «плюс один», намекая на то, что у меня есть возможность через связи дедушки привести кого-то с собой. Интуицию я мысленно похвалила — даже врать не пришлось. Я сказала ей правду: что уже позвала Майю.

Метаморфоза от трусливой страусихи к бешеной, больно щиплющейся гусыне оказалась быстрее рационального мышления. Поэтому я, щипаясь побольнее, съязвила: раз у вас всё так серьёзно, почему МОТ — нарочно произнесла это тошнотворное прозвище Матвея на Ирин лад — не прислал тебе приглашение в первый ряд?

Слово, как говорится, не воробей. Об этих словах я, конечно, сразу же пожалела — неподдельная обида на лице Ирины отрезвила мгновенно.

Остаток дня она надула губы и больше со мной не заговорила.

Сегодня Вязева занималась на другом конце зала. Не было ни приветственных поцелуев в щёку, ни объятий — только сухой кивок. Оказалось, фактом её нежелания общаться очень удобно прикрываться. Так что и сегодня разговора не случилось.

После выматывающих прогонов мы с Майей всё-таки доехали до моего дома. Сил почти не осталось — только мышечная память и привычка тащить себя дальше. Майя — почти моей комплекции, только выше, резче, с вечным ощущением, будто она стоит на цыпочках даже когда сидит.

Сейчас она растянулась на моей кровати, опираясь на локти, и лениво наблюдает за моими нервными передвижениями взглядом домашней кошки — молча и с пониманием. На Майе тёмно-синий слитный карго-комбинезон, разбавленный акцентными аксессуарами. На талии — ремень с тяжёлой пряжкой, в ушах — кольца, на шее — тонкий чокер из чёрного бархата с крошечным сердечком. Высокий небрежный пучок и идеальные стрелки только усиливают в ней эту кошачью природу. Выглядит она крышесносно.

На месте Майиного парня я бы ходила за ней с битой — отбивать своё добро. Хотя… смотрю задумчиво через зеркало на её свисающие ноги в расшнурованных и весьма массивных Dr. Martens.

Голосом Ивана Алексеева в голове проносятся строки: «Девочка, зачем тебе такие большие ботинки?» — и тут же ответом что-то про то, как ими удобно топтать рэперские пластинки.

А на следующее: «Не жарко ли в таких в это время года?» — спокойно поясняется: «Ну а что уж тут поделаешь, такая вот нынче мода».

И тут же я представляю, как Майя с элегантным «гранд батманом» выбивает зубы приставшему к ней бедолаге.

Давлю смешок, прокручиваясь перед зеркалом, не в силах выбрать себе образ, словно собираюсь не на кровожадное шоу, а как минимум на «Benois de la Danse» или «Золотую Маску», где я, разумеется, непременно числюсь в номинантах — исключительно в собственной фантазии.

Платье в пол? Слишком вычурно — будто и впрямь намылилась на красную дорожку, а не просто жить свою жизнь.

Джинсы? Слишком повседневно.

Юбка и свитер? Слишком… слишком не то.

Всё, чёрт возьми, слишком. И снова ловлю себя на мысли, как было бы здорово, появись сейчас из моего шкафа ведущие «Снимите это немедленно» — с идеальным образом наперевес и без единого уточняющего вопроса.

— И долго ты собираешься ломать эту комедию для Ирки? — по-кошачьи мурлычет, но точно спрашивает Майя.

Поймав своё отражение в зеркале, морщусь. На меня это и впрямь не похоже. Голос совести звучит хуже расстроенной скрипки, настраиваемой из оркестровой ямы прямо во время генпрогона нерадивым музыкантом.

— Так нельзя, — продолжает Майя, усиливая мои терзания. — Она должна знать, что вы с Матвеем… ну, вместе.

Вместе.

Слово цепляется за внутренности, как крючок. Конечно же, я поделилась с Майей этой новостью. Меня слишком сильно затопило счастье и желание с кем-то это поделиться. Не каждый день сбывается мечта, о которой грезишь не один год, не вдаваясь в сильно красочное описание нашего безумия на матах.

— Я поговорю, — обещаю, виновато сводя брови. — В ближайшие дни. — И тут же спасительно переключаю тему: