Он легонько, почти невесомо касается кончика моего носа.

— Всему свое время. И наше, кажется, наступило только сейчас.

Матвей на мгновение отводит взгляд, и его лицо застывает. Я вижу, как сжимаются его челюсти, как по скулам гуляют желваки. Кажется, от него остается только оболочка, пока внутри идет какая-то мощная работа. Я тихо скулю и вцепляюсь в его плечи — ноги затекли от неудобной позы, и это движение возвращает его в реальность.

— Но знаешь… — Матвей делает паузу, и его пальцы до боли впиваются в мои бедра, будто он боится, что я прямо сейчас растворюсь в воздухе. Он выдыхает это мне в губы, и в его голосе вибрирует настоящая, неприкрытая злость. — Я сейчас буквально зверею от мысли, что там, в Штатах… пока я здесь вычеркивал тебя из своей жизни… ты не теряла времени даром.

Он замолкает, и до меня наконец доходит причина его внезапного оцепенения. Это не нежность. Это инстинкт собственника, которому нанесли удар под дых.

— Что пока я тупой олень думал и убеждал себя, что ты мне не нужна…— он с трудом выталкивает слова, и я вижу, как на его шее пульсирует вена, — Был целый вагон тех, кто проверял тебя на прочность. Кто касался тебя так же как сейчас это делаю я.

Я не выдерживаю и прыскаю. У этого огромного, опасного мужчины сейчас такой вид, будто у него отобрали любимую игрушку. Он ревнует. По-настоящему, до скрипа зубов. И я не могу отказать себе в удовольствии помучить его еще немного.

— Был и вагон, и целый локомотив, — кокетливо тяну я каждое слово, смакуя его реакцию.

Матвея прошибает. Он застывает, мышцы под кожей дергаются, а взгляд становится пугающим. В этой смеси ярости и ревности я читаю нечто невероятное — он боится. Боится услышать подтверждение своим мыслям. И от того, что я так нагло играю с ним, его внутренний пожар разгорается только сильнее.

Чувствую: дальше будет перегиб. Хватит с него. Насытившись победой, я смягчаюсь. И наклоняясь к самому его лицу и выдыхаю в губы:

— Вот такая она — первая любовь. Ни один аналог не переплюнул оригинал. Слишком высокую планку ты поставил, Мо.

Даю ему секунду, наслаждаясь остатками напряжения в его теле, и добавляю:

— Дальше третьей базы я ни с кем не заходила. Если это тебя утешит.

Я невольно смеюсь, глядя на его лицо. Матвей моргает, как в замедленной съемке. Весь этот стальной зажим, который держал его последний час, срывает: он резко втягивает воздух и с облегчением прижимает меня к себе, буквально впаивая в свое тело. В этом жесте — всё: и страх потерять, и нелепая, почти детская благодарность. Он держит меня так крепко, будто я — его единственный якорь.

Но прежде чем он успевает ответить, телефон в моем кармане начинает вибрировать, вдребезги разбивая момент. По телу проходит дрожь. Я на автомате выуживаю гаджет.

— Майя. Мне нужно ответить.

Без тени недовольства, Матвей спокойно кивает.

— Давай.

Я знаю: Майя не стала бы звонить без повода. Под ложечкой начинает неприятно сосать, дурное предчувствие царапает изнутри.

— Май, всё хорошо, я наберу утром…

— Стой! Нет! — голос подруги дрожит. — Ты сидишь?

Я не замечаю, как включаю громкую связь, поудобнее устраиваясь на коленях у Матвея. Секретов больше не будет. Он должен слышать.

— Савелий, — шепчет Майя. — Он вернулся за стол после вашей стычки, выпил всё, что было под рукой, швырнул пачку денег и уехал. А сейчас мне позвонили из службы безопасности его отца… Савелий в больнице. Тяжелая авария. Он без сознания. Камер в туалете нет, о драке знаем только мы четверо. Но он в отключке, Мир. Я буду молчать, обещаю… Но предупреди своего бойца. Отец Саввы перевернет город. Он этого так не оставит.

Майя называет больницу, добавляет пару деталей и кладет трубку. Тишина, упавшая на кухню, кажется оглушительной. Я сжимаю телефон, чувствуя, как в груди снова разрастается тревожный ком, но стоит мне поднять взгляд на Матвея, как дыхание выравнивается.

Он собран. Ни тени паники. Мо поглаживает мои позвонки — медленно, гипнотически, будто транслируя мне свое ледяное спокойствие.

— Мо… — начинаю я, но он перебивает, коснувшись щекой моего виска.

— Эй. Не накручивай. Я взрослый мальчик, со своими проблемами разберусь сам. Всё разрулится, обещаю.

С этими словами он стягивает футболку и бережно надевает её на меня. Ткань, сохранившая его тепло и запах апельсина, окутывает тело, и я мысленно хлопаю себя по лбу: как в таком хаосе можно было забыть, что я сижу перед ним полуобнаженная? Опускаю взгляд, пытаясь скрыть смущение, но совершаю ошибку.

Перед глазами — его торс. Каменный пресс с перекатывающимися под кожей мышцами и тонкая темная дорожка волос, уходящая под резинку домашних брюк. Я невольно прослеживаю этот путь, натыкаясь на его недвусмысленную реакцию, от которой во рту снова становится сухо.

— Ну что, — Матвей ловит мой взгляд и понимающе улыбается, — давай разряжать обстановку? Мультик какой-нибудь глянем?

— Какой? — я едва соображаю, огорчена ли я такой резкой смене курса, но после пережитого ада идея кажется спасительной.

— Давай «Корпорацию монстров», — заговорщически предлагает он.

— Почему именно его? — я заставляю себя смотреть ему в глаза, стараясь не думать о том, что происходит всего в нескольких сантиметрах от моего бедра.

— Нуу… это мульт про маленькую липучую Бу, — он подмигивает мне. — Тёмные волосы, розовая одежда… твоя копия, только глаза карие.

Я наигранно фыркаю, но губы сами растягиваются в улыбке. Матвей берет пульт, гасит свет и вытягивается на диване, притягивая меня к себе на грудь. Чувствую как он целует меня в макушку, а комната наполняется звуками заставки.

Это похоже на сон. На мечту, которую я боялась увидеть.

Под его ровное дыхание и уютное бубнение телевизора меня наконец по-настоящему отпускает. Тревога растворяется, утягивая в тяжелое, глубокое забытье. Пусть всё плохое останется в этом дне.

А о Савелии и его отце… я подумаю завтра.

Просыпаюсь не рывком. Обычно подрываюсь от любого звука, а тут — будто бетонную плиту с груди сняли. Воздух плотный, настоявшийся на вчерашнем. Некоторое время туплю в потолок, пока не доходит: уснули в гостиной. Диван жесткий, спина после него как литая — стоит как крыло самолета, и он, сука, оправдывает каждый вложенный рубль.

В воздухе висит ее запах. Шампунь, кожа, клубника. Вчера мы много чего друг другу наговорили, но сейчас в этой смеси ароматов правды больше, чем во всех словах мира. Сладковатая химия фоном напоминает о клубе и той грязи, из которой я ее вытащил. Но поверх всего этого — тепло. Не мое по умолчанию. То тепло, которое не купишь ни за какую валюту, хоть в лепешку расшибись. Оно просто есть.

Поворачиваю голову. Взгляд цепляется за спящую Бубу. Темные пряди разметались по подушке, губы приоткрыты. Скажи мне кто пару недель назад, что буду вот так лежать рядом с Мечниковой, охраняя ее сон, — послал бы нахер.

Она совсем мелкая. Завернута в плед и мою футболку, которая на ней как походная палатка — еще одна Мира влезет и место останется. В груди слева что-то тянет, тупо и настойчиво. Слишком нежная. Слишком живая. Слишком мягкая для реальности, в которой я привык жить.

Буба.

Пиксаровская сказка в моем мире крови и пота.

И я рядом — как тот Салли: здоровенный, опасный по самому факту своего существования. Давлю массой, шрамами — и теми, что снаружи, и теми, что запеклись внутри. Раньше мне было ровно на женщин рядом. Каждая, кто проходила через мою постель, знала правила: я не сказочник, «долго и счастливо» не раздаю.

К отношениям не тянуло. Ответственность за кого-то еще — не мой вид спорта. А сейчас смотрю на Миру и понимаю: просто места под кого-то другого не было. Всё ею оккупировано. С самого детства. И только сейчас, спустя столько лет, доходит: это бесившее раньше, распирающее изнутри чувство — оно и есть. Она — та самая. Моя Ниночка. Иначе этот хаос в моей размеренной жизни не объяснить.