В зеркале — я. Парящая в своём корсете, маске по мативам " Призрак Оперы", с губами цвета пряного вина. И глазами ... слишком живые для тех игр, до которых я, видимо, не доросла. Во взгляде мелькает испуг и как его скрыть, я пока не придумала. Но выпрямляюсь, разворачиваюсь на каблуках и иду к бару. Толпа оплетает меня. Несколько сальных мужских взглядов — привычная рябь по поверхности моей кожи и оголенным частям тела.

— Пятьдесят грамм коньяка, — произношу название, некогда любимого одним весьма амбициозным корсиканцем*. Ноготки ритмично отбивают по стойке, пока я жду свою жидкую храбрость.

Снифтер — маленький, аккуратный, как игрушечный бокал. Подношу его к губам и…Залпом опрокидываю. Горло моментально обжигает, в голове разворачивается настоящая кузня,где кто-то стучит молотом по наковальне. Давлюсь едва не выпуская остаточную жидкость через нос, а все потому, что меня внезапно придавливает к стойке массивное тело. Чужое тепло прошивает скопом микроигл. Это не страх, это мать его паника. Большая, горячая рука скользит по полупрозрачным вставкам корсета, будто изучая меня на ощупь. И я безошибочно различаю ее владельца. Раскаленное дыхание стягивает кожу, в шею врезается голос, от которого у меня всегда выключаются все системы жизнедеятельности:

— Ты сегодня… безумно красивая... Не хочу ждать. — в подтверждение слов ощущаю эрегированный орган упирающийся в задницу. Вот же черт! Эта часть тела, весьма красноречиво подтверждает нетерпение своего хозяина. — Сдохну, если не попробую тебя здесь и сейчас.

Рывок, пируэт на девяносто градусов — уверенно, как будто мы репетировали это сотни раз, все мои внутренности делают кульбит, от ощущения сухих потрескавшихся губ и влажного языка, завладевших моим ртом. Кажется я умерла и попала в рай... Поцелуй обрушивается на меня, как горячая волна прибоя. Это не робкий, не пробный, не тот постыдный, украденный поцелуй.

Нет — он мужской, жадный, решительный; от него внизу живота закручивается спираль, втягивая меня в эпицентр собственного желания. Падаю в обьятья соблазна, отвечаю на все что Матвей мне дает, здесь и сейчас. Цепляясь подрагивающими пальцами за каменные плечи, мычу и кусаю желанную плоть, стараясь не думать о напрочь вымокшей ткани, болезненно впившейся в промежность.

Сердце помнит старые запреты. Первые секунды пребываю в ступоре и оцепенении. Но, откидывая предрассудки, принимаю желанную капитуляцию. Движение руки на моей талии, где корсет держит меня в неестественной прямоте. Шпарит кажется, ещё чуть-чуть — и металл косточек начнёт плавиться. Мо притискивает к каменному прессу настолько плотно, что кажется: ещё миллиметр — и слепимся намертво.

Губы горят, тело искрит, а сердце под пение души делает кабриоль*. Я отвечаю так, будто годами этого ждала. Ну так… а я и ждала, вообще-то.

Но.

Но.

Но любая волна знает обратный путь. Вот и наша ушла, оставив солёный привкус да горечь. Пока сердце, душа и тело праздновали победу, мой разум вмазал мне под дых.

Маска. Я чувствую её буквально кожей: гладкая поверхность закрывает почти всё лицо, оставляя только рот. На мне — маска Иры. А в клубе достаточно темно…

Моя кровь стремительно вскипает, заменяя возбуждение гневом. Он перепутал. Он думал… я — она.

Дёргаюсь, применяя все усилия, чтобы вырваться, — так резко, что пальцы Матвея соскальзывают с моей кожи, оставляя на ней невидимые метки когтистых лап.

— Ты совсем охренел, Аристов?! — срываюсь так, что голос вибрирует — высоко, резонансно. — Как ты мог… как ты мог меня с кем-то спутать?!

Обида жжёт, как ожог третьей степени. Мне хочется бить, царапать, шипеть — хоть что-то, чтобы не распасться.

Ира. Чистая, кроткая, ничего не подозревающая Ира. Оказавшаяся в эпицентре моей попытки мщения и потаскливости «Мо-Та» — дебильное сокращение его имени заставляет поморщиться. Снова.

Они сюда пришли вместе. И он целует… меня. И это настолько неправильная геометрия, что меня выворачивает.

— Иди, — выдыхаю я, едва удерживая голос от срыва, — иди к ней. Мы масками поменялись, она тебя ждёт за столиком.

Он дёргается вперёд — почти незаметно, но это движение ударяет в меня, как ток. Его взгляд скользит по мне медленно, нарочито, будто он не смотрит, а раздевает.

Сначала — мои шпильки.

И от того, как долго он на них задерживается, у меня по икрам пробегает дрожь — злая, неуместная. Зачем-то представляю как закидываю ноги в тех самых шпильках на его бедра, сплетая ступни между собой.

Следом— разрез на бедре.

Я буквально чувствую, как его внимание проходит по коже, тонкой линией жара, и мне хочется его ударить и одновременно — прижаться, как безумная.

Талия.

Корсет держит меня, как тиски, но под его взглядом я чувствую себя ещё уже, ещё более обнажённой, хотя ткани на мне предостаточно.

А потом…

Грудь — она вздымается слишком резко; гнев, обида и… что-то слишком живое, слишком телесное — всё переплетается и рвёт меня изнутри.

Беру себя в руки, хлопаю ладонями, как хлыстом, чтобы вернуть его внимание туда, где оно должно быть.

— Мои глаза, — произношу холодно, но голос дрожит, — выше. Если вдруг забыл координаты.

— Какого хера ты так вырядилась?

Ах да.

Мой любимый вопрос из его старого арсенала.

— Ша, Мо, — произношу умышленно мягко, пародируя его интонации, как тогда, и внутри меня сладостно от того, как дёргается мудацкий кадык. — Как видишь, теперь мне есть что продемонстрировать. Я доросла до клубов, и мой нос дорос тоже. И, представь себе, чем взрослые люди занимаются после клубов — я тоже прекрасно знаю. — Так что отойди с дороги. Меня ждут за столиком.

Это — мой возврат долга. Ему. Себе. Всему нашему прошлому.

Резко развернувшись ухожу, слыша, как каблуки стучат по полу: ритм уходит из сердца прямо в шаг. У нашего столика — моя труппа. Кто-то пьёт, кто-то громко спорит, кто-то машет руками в такт музыки. Сава встаёт, освобождая место, и я буквально падаю между ним и Пашкой — в мягкий, пахнущий алкоголем и резким парфюмом капкан.

Ира вскидывает взволнованный взгляд:

— Всё в порядке?

— Абсолютно, — улыбаюсь с идеальной ровностью гипса, который держит перелом.

Выверенно медленно напротив садится Матвей. Прибивая меня озлобленным взглядом — тяжёлым, как пресс. Делаю вид пустоголовой дурочки и вытянув ручку изящно, почти манерно, подзываю официанта.

— Курвуазье*, — произношу, не отрывая глаз от Матвея. — Двойную порцию.

И чувствую, как где-то под рёбрами начинает стремительно раскручиваться вечер, который обещает закончиться… катастрофой.

Но красивой.

Как всё, что связано с ним.

Примечание автора:

Корсиканец — это представитель коренного народа острова Корсика, который является частью Франции, или житель этого острова. ( тут отсылка непосредственно к Наполеону Бонапарту .

Кабриоль — это виртуозный прыжок в классическом танце и гимнастике, в котором одна нога ударяет другую в воздухе снизу вверх. В этом движении рабочая нога подбивается опорной ногой, а затем исполнитель приземляется на опорную ногу, после чего рабочая нога возвращается в прежнее положение.

«Курвуазье» (Courvoisier) — это марка и французская компания-производитель элитного коньяка, входящая в «большую коньячную четверку». Бренд имеет долгую историю, связанную с Наполеоном Бонапартом, который, по легенде, брал этот коньяк в ссылку, и поэтому его часто называют «коньяком Наполеона».

Происходящее за столом напоминает не столько бытовую пьянку, сколько гротескный театр абсурда, где каждый персонаж, тщательно забыв собственный сценарий, отчаянно импровизирует, доводя ситуацию до фарса.

А между мной и Матвеем разворачивается странноватый матч а ля теннис, где никто из нас не стремится к изящному розыгрышу — лишь к тому, чтобы влепить по мячу как можно сокрушительнее, до хруста, до подавляющего превосходства.