Я не хочу причинять ему боль. Хотя… может быть, самую малость. Хочу, чтобы он почувствовал разницу.

Между некогда ненавистной ему Жвачкой — и Мирославой, от которой он не отводит взгляд.

Это не вендетта. Это фрисби, который я возвращаю обратно.

И да… это приятно.

Очень.

Примечание автора:

NYCB расшифровывается как New York City Ballet (Нью-Йоркский городской балет)🩰

Горячие струи стекают по коже. Я закрываю глаза, собирая дыхание в один тонкий, ровный поток. Мне нужно прийти в норму. Не расплыться. Не позволить ему забрать у меня хотя бы миллиметр контроля.

Запах клубничного геля наполняет воздух — любимый, детский «Бюбхен», мой личный амулет от любых невзгод. Он остаётся на коже надолго — тёплой, мягкой дымкой, — и я тоже остаюсь тёплой и мягкой. Но только снаружи. Внутри всё давно держится на чётких, выученных движениях. Когда голова плывёт — тело работает за неё, отсекая лишнее, как острый нож.

Выходя из ванной, замечаю чемодан — заботливо поднятый наверх, пока я стояла под душем. Внутри всё моё. Вещи, которые я выбирала сама и оплачивала сама. Не потому что родители не помогали — помогали, и ещё как. Просто мне было принципиально научиться стоять на собственных ногах. Быть независимой, в том числе финансово. Почти всё, что я заработала за эти годы, давно и грамотно вложено и работает без моего участия. Забавно, но факт: я выросла именно в ту «умницу-разумницу», которой папа когда-то хвастался партнёрам.

Просушиваю кожу уверенными движениями — быстро, без нежностей, будто затираю остатки слабости поглубже в поры. Обильно смазываю себя кремами, как индейку ко Дню благодарения. Потом выбираю одежду.

Топ — простой, чёткий, подчёркивающий ключицы. Воздушный свитер-паутинка — мягкая провокация, под которой видно всё. Лосины — вторая кожа, точная линия до кончиков пальцев. Кажется, Аристову понравились мои ноги — пялился он на них знатно.

Одеваюсь медленно. Завязываю узелки, расправляю складки. Слежу, как ткань ложится по телу, и остаюсь более чем довольна выбором. Да, я надеюсь, что он это оценит.

Приятного аппетита, Матвей.

Собираю влажные волосы в низкий пучок. Пара невесомых взмахов кистью — и лёгкий макияж готов. Касание любимым стиком от MAC — на скулах появляется ровный, уверенный румянец. Пара штрихов туши — и глаза становятся глубже, холоднее. Никакого тона: перегружать кожу не хочу. Всё должно выглядеть непринуждённо, а не так, будто я старалась ради кого-то. Даже если в действительности это так.

Хрупкость — декорация. Я сама решаю, когда её надеть. Сегодня она — маска, за которой удобно прятать уязвимость.

— Соберись, — тихо говорю отражению.

Отражение понимает. Кивает, приподнимает подбородок, чуть щурит глаза — принимает правила игры.

Выбираясь из своего укрытия, начинаю различать голоса ещё на подходе к кухне. Дедов тяжёлый, низкий бас. Тягучий, насмешливый кантанте Кима. По-домашнему тёплый, бархатный голос отца. И в противовес им — глухой, уверенный баритон Мо. От него по коже бегут мурашки.

Они говорят о бое.

О Рябцеве.

О Туршанове.

Такие разговоры я слышала сотни раз — у деда в клубе, в далёком детстве, на сборах, в раздевалках, где пахнет потом, магнезией и ожиданием.

Но сейчас там его голос. И мои мышцы реагируют быстрее, чем сознание. Хотя я намеренно избегала любой информации о боях, об этом спорте, да и вообще обо всём, что могло триггерить.

Глубоко вдыхаю — как перед выходом на сцену из кулис — и иду дальше, готовая дебютировать в новой роли.

С моим появлением в дверях столовой разговор обрывается мгновенно. Не будь я в курсе темы, точно решила бы, что обсуждали меня.

Мама, взглянув на меня, светится. Папа поправляет очки, растягивая тёплую улыбку. Дед оценивает осанку, угол плеч, точность шага — профессиональная деформация у него вечная.

Мой любимый дедушка. Именно он отвёл меня на первое занятие — это воспоминание бесценно. Я очень хорошо помню его руки: огромные, тёплые, совсем не «балетные». Он поправил воротничок моей белой кофточки, разгладил лямки на спине и сказал:

— Мирочка, балет — это тоже бой. Только самый трудный — с собственной тенью.

Мне тогда было года четыре или пять. Я ничего не поняла, но запомнила интонацию — твёрдую, спокойную, будто он передавал мне что-то важнее слов.

Потом было первое занятие. Запах пыли, затёртого линолеума, скрипучая колонка, щелчки пальцами Фаины Никитичны — моего первого преподавателя. Я застревала в позициях, сбивалась с такта и пугалась собственных отражений в зеркалах: меня было слишком много. А дедушка сидел сбоку — прямой, как рейка. Не хлопал, не подбадривал. Просто был. Его спокойствие держало лучше любой поддержки.

Он приходил на каждый мой маленький концерт. Никогда не вмешивался, не давил — просто смотрел так, будто видеть меня на сцене было для него честью и самой большой гордостью. Всё, что у меня есть сейчас — каждый взлёт, каждая сцена, каждый сорванный аплодисмент — выросло на его вере, на его бесшумной, железной поддержке.

За этими воспоминаниями я незаметно перевожу взгляд на Матвея. Он смотрит внимательно. Даже слишком внимательно. Словно пытается сопоставить ту, старую, и эту — новую меня. И не находит в них сходства.

Внутри прыгаю от радости и ликования. Все складывается даже быстрее чем я могла себе предположить.

Я не отвожу взгляд. Нет нужды. Пусть смотрит, если ему так нужно.

— У нас обсуждение турнира, — поясняет мама, улыбаясь. — Матвей совсем скоро дерётся за претендентский статус.

Улавливаю напряжение. Аристову не нравится внимание — это видно сразу: плечи слегка каменеют, пальцы сжимаются до легкого похрустывания в фалангах, взгляд коротко срывается в сторону. Я подмечаю всё. Знаю ведь его как облупленного. Помню все его привычки и реакции. Это в нём не совсем изменилось.

— Удачи, — произношу спокойно. Не теплее, чем нужно. И не холоднее, чем позволяет вежливость.

— Спасибо, Жва… — он дёргается, запинается. — Мира.

Непривычно слышать своё имя — ещё и в сокращении, да из уст мужчины, который всегда называл меня иначе. Я ставлю точку: лёгкой, ровной и бесстрастной улыбкой, помогаю ему выбраться из неловкости, перевожу внимание всех на себя:

— А я подарки привезла.

Внутри — лёгкая искра от предвкушения радости самых близких. Мне нравится дарить. Особенно тем, кто умеет принимать. Приятно — наблюдать, как любимые люди теряются от того, что не ожидали.

Ставлю пакет на стол и начинаю спокойно, без суеты, распаковывать два месячных жалования.

Первый подарок вручаю деду.

— Это в твой кабинет, — говорю, протягивая ему аккуратный тубус.

Он разворачивает — и я вижу, как его брови поднимаются. А в глазах прыгают те же искринки, что и у меня.

Винтажные плакаты именитых бойцов из 60-х. Настоящие. Редкие. Купленные в антикварной лавке.

— Чёрт побери, Мира… — в голосе у него сип, которого я не слышала много лет.

— Они ведь стоят…

— Дедушка, ну что ты. Не дороже денег, — перебиваю спокойно. — Я достаточно зарабатываю, чтобы позволить себе подобные траты. Позволь мне тебя порадовать.

Он хмыкает, пытаясь спрятать улыбку в бороду. Не выходит.

Ныряю в пакет и выуживаю аккуратный свёрток из нежнейшего кашемира — для мамы. Свитер молочного цвета, лёгкий, тёплый, безумно мягкий… нежный, как и его хозяйка. Развернув его, она проводит пальцами по тонкой ткани и выдыхает так, будто я привезла ей не шерсть горной козы, а бриллианты Гарри Уинстона.

— Мирочка… он как облако…

Улыбаюсь. «Это ты — моё облачко», — думается вдруг. Иногда мне кажется, что мама чувствует всё, что я не говорю.

Для папы достаю лимитированные запонки ручной работы от S.T. Dupont — бренда, живущего с 1872 года. Папа медленно, почти церемонно открывает коробочку — и замирает.