А дальше несусь к машине — если задержусь ещё на секунду, пойду на поводу и затащу обратно.

Бью по газам. В зеркале её фигура размазывается в серое пятно.

Тащусь в первую попавшуюся конуру с вывеской «Отель». К себе нельзя по ряду причин. Первая — есть шанс в этом состоянии не добраться. Вторая — чем ближе к центру, тем сильнее руки чешутся отмудохать пидора. С другой стороны, в этот раз она очень даже добровольно своими ножками к нему ушла. Стоит ли из-за этого хоронить свою жизнь? Однозначно нет, а значит, нужно успокоиться.

Ну и третья причина — я, блядь, реально люблю эту лживую предательницу. Если она приедет за мной домой, вряд ли я смогу второй раз так же ровно соскочить.

Распечатанные билеты в Нью-Йорк лежат в ящике комода — между старым театральным поясом и конвертом с наличными.

Подарок, о котором я так и не успела рассказать.

Из театра я ушла с волчьим билетом.

Официальная формулировка — «идеологические разногласия». Универсальная фраза: звучит прилично, работает безотказно и карьеру она убивает быстрее любой травмы.

Ни сцены. Ни гастролей. Ни возврата.

Любая российская площадка — включая Большой — для меня закрыта окончательно. А от звона директорского возмущения в ушах позвякивает вот уже четвёртый день.

Столько же со мной почти не разговаривает дедушка. С того самого дня между нами выросла глухая стена, которую не пробить ни слезами, ни тщательно продуманными оправданиями. Для него моё решение уйти из балета — не просто смена курса. Это сокрушительный удар по чему-то нерушимому. По репутации. По фамилии. По последним крохам веры в своё продолжение.

Изо дня в день он пытается повлиять на меня постоянно вменяя тот факт, что сам привёл меня в балетный класс. Был рядом всегда — от первых стёртых в кровь пальцев до триумфальных показов. Даже на расстоянии.

Вначале я злилась, наговорила гадостей. Обида жгла изнутри: почему Киму можно, а мне нет? Дед не срывался на него так, как на меня. Потом конечно успокоилась, прикинув — он уже лет восемь при каждом удобном случае припоминает брату, что тот — «кретин, продолбавший карьеру». Ким для него стал хроническим разочарованием, привычной занозой, которую дед научился терпеть.

Ещё позже, упорядочив нынешнюю реальность в сознании, до меня дошло. Ким был первой трещиной в его идеальном мире грёз, которую он залатал Матвеем. У меня же дублёра для подобного выпада не оказалось. Теперь оба внука — ходячее напоминание о том, что его мечты ничего не стоят.

Остальные члены семьи просто не понимают, в чём дело. Со стороны всё выглядело благополучно. У меня всё получилось, я любила танцевать, мной гордились, пророчили блестящие годы карьеры.

А я взяла и уничтожила это без комментариев.

Если кто и разочарован во мне сильнее дедушки, то это Матвей. У которого я, видимо, в чёрном списке. Звонки и сообщения остаются без ответа. В квартире он не появляется — так говорят консьержи.

В дедушкин зал мне путь заказан: он ясно дал понять, что «посредников в этом цирке не будет» и что «предателей Родина не прощает».

Кульминацией ментального баланса стало решение отдалиться от Майи, и далось оно мне очень непросто. Я не жгла мосты — просто шаг за шагом свела всё к вежливой необходимости. Лишние связи — лишние уязвимости. Не стоит давать Савину ещё один рычаг.

В итоге я осталась одна. Без близких людей и ориентиров.

Воспоминание о благотворительном вечере накрыло внезапно, сбив с дыхания и с мысли. Желание увидеть Мо ещё раз — хотя бы издалека — стало почти осязаемым. Появилась отчаянная мысль: поймать его там, где он точно будет.

Не умолять. Не оправдываться.

Предложить выход.

Если сегодня я смогу его уговорить и он согласится — для меня это будет не обещанием счастья.

Это будет жест надежды.

Обоюдная борьба.

Попытка сорваться с рельс, по которым нас уже несёт.

Последний шанс.

Перед зеркалом в тёмно-синем платье, идеально подчёркивающем глаза, стоит блеклая копия прежней меня. Красивая холодная снегурочка в тонком шёлке от кутюр. Узкие ленты спадают с плеч, обнажая спину. Обращаю внимание на выдающиеся позвонки. Они торчат пиками, демонстрируя худобу. Я потеряла порядка четырех килограмм на нервной почве. И это не предел.

Собрав нервы по крупицам, завожу себя как ключную куклу, движущуюся исключительно механически, дыша неестественно коротко.

Лишь бы он согласился примерить на себя личину Орфея — пройти этот отрезок, не оборачиваясь, на доверии. Там, на расстоянии от Савина, от всей этой воронки, у нас было бы время. Не на иллюзии — на правду. Главное — там правда перестанет быть опасной. Ну нет же у Савелия карманного всевидящего ока. Уверена, Матвей вспылит, но я смогу его успокоить. Он обязательно примет мою сторону и поймёт. Конечно поймёт. По-другому быть не может.

Холл отеля захлёбывается в светском шуме. Стеклянный звон бокалов, фальшивый смех и этот невыносимый, режущий глаза блеск софитов и бриллиантов.

Взгляд лихорадочно обшаривает зал в поисках Мо, пока не натыкается на знакомый силуэт. Он стоит, монументально заполняя собой пространство: безупречный крой тёмного пиджака подчёркивает разворот широких плеч, лакированные дерби поблёскивают в свете люстр. Ослепительная белизна рубашки бьёт по глазам, резко и почти вызывающе контрастируя с его смуглой кожей.

Память болезненно, до судороги, подсовывает картинку из прошлого: зеркало, короткий взгляд в отражение и рука, поправляющая волосы. Тот самый жест, ставший когда-то моим личным молитвенным ритуалом. И сейчас происходит именно это — ладонь скользит по затылку точь-в-точь как тогда, заставляя сердце пропустить удар.

Мой идеальный. Недосягаемый.

Расстояние между нами сокращается вопреки здравому смыслу. Толпа меценатов превращается в безликий заслон, сквозь который приходится продираться, плечом к плечу, не чувствуя ударов. Тело движется по инерции, послушное какой-то внутренней тяге, которую невозможно заглушить. Шаг. Ещё один. Пока между нами не остаётся ничтожных пять метров — критическая близость, где уже можно различить произнесенные им слова.

И в этот момент на его предплечье ложится женская ладонь.

Маленькие крылья, до этого отчаянно бившиеся в моей груди, начинают стремительно терять оперение. Сначала по одному перу, а потом сразу охапками, осыпаясь серой пылью и оголяя что-то живое, кровоточащее и абсолютно беззащитное. Воздух в «Мариотте» становится слишком плотным, его не получается протолкнуть в лёгкие. Всё это напускное великолепие зала, золото люстр и гул сотен глоток превращаются в невнятный шум, отступая на задний план. Оставляя только этот невыносимый кадр: чужие пальцы на его смокинге. Сколько раз я видела подобную картину? Не счесть. Однако никогда до меня не было настолько больно. С замиранием сердца смотрю, как эта женская рука бесцеремонно ломает мою реальность, оставляя меня за её пределами.

Блондинка в красном платье — эффектная, уверенная в себе. Узнаю в ней второсортную секретутку.

Анастасия — всё время забываю полное ФИО этой профессиональной альпинистки по чужим плечам.

Она что-то вливает ему в ухо, притираясь слишком тесно, слишком привычно. А Мо… Мо не обрывает её, как раньше. Транслирует холодную, ленивую готовность хищника на выгуле. И самое паскудное — он улыбается. Не из приличия, не для протокола. Зубасто. По-настоящему.

К болезненной чечётке в груди подмешивается яд: жгучая, царапающая обида. Мне дышать больно, а у него всё в ажуре, всё по маслу.

Словно считав мои вибрации, Матвей оборачивается. Карий взгляд больно режет. В нём всё разом: узнавание, вековая усталость и какой-то глухой, финальный аккорд. Рождающий в глубине сознания звук, заколачиваемой крышки, под которой заперта моя душа.