Он говорит по телефону. Смеётся. А я вдруг начинаю задаваться вопросом: какого чёрта?

— Привет. Вас уже отпустили? — спрашиваю, подходя к нему. — Мира где?

По нахмурившемуся лицу вижу, что сказанное им мне не понравится.

— Здорово, — тянет руку экс-петух. — Так а… её не было сегодня.

Примерно этого я и ждал… Земля уходит из-под ног. Да твою дивизию.

Звоню ей — абонент не абонент. За грудиной рубилово разворачивается, качает не по-детски.

Сижу в заглушённой тачке, потому что рулить в таком состоянии опасно. Сижу, пока в без десяти семь не прилетает видеофайл с неизвестного номера.

Видео.

Мира заходит в тот самый «Мариотт», где будет благотворительный вечер. Видео снято так, будто кто-то ждал её в лобби.

Вот она подходит к администратору, с которым что-то обсуждает. Вот ей протягивают ключ-карту. И она идёт к лифту. Следующий кадр — Мира ходит взад-вперёд перед дверью и, остановившись, заносит карту над замком. В тот момент, когда дверь открывается изнутри и оттуда высовывает свой клюв латентное чмо.

Подпись:

«1:1, Аристов».

Я даже не знаю, что из всего этого размазывает меня сильнее. Само видео? Домыслы о том, что происходит за закрытыми дверьми отельного номера? Открытый счёт с неизвестным мне противником? Или мысль о том, что только что я потерял её?

Забив на не совсем вменяемое состояние, стартую туда. Всё происходящее протекает вне времени и пространства. Я только что завёл двигатель — и уже паркуюсь напротив входа. Сижу. Смотрю видео по новой. Как же мне, чёрт возьми, хочется, чтобы всё было розыгрышем, чтобы это была чья-то шутка, монтаж.

Но чуда не случается. Из разъехавшихся дверей выходит вполне довольная Мира и достаёт телефон. Черты её лица вспыхивают в свете включившегося экрана. Одновременно с этим мне приходит уведомление, что лгунья появилась в сети. Слежу, как меняется её лицо — видимо, видит мои сорок два пропущенных.

Наверное, удивлена такому напору. Телефон ожидаемо оживает. Салон заполняет её прерывистое дыхание.

— Привет, Бу, — выдавливаю так ровно, как могу. Криком всё равно ничего не исправить. Было бы это иначе — орал бы до потери голоса. Надеюсь хоть на какую-то честь в конце.

— Привет, Мо. Всё хорошо, — и действительно, голос звучит легко и непринуждённо, будто ничего из ряда вон не происходит. — Я закончила. Очень устала. Заеду к Майе и потом сразу домой, к тебе.

Красивая. Нет, безумно красивая. И чужая. Запрокинув голову, луплюсь пару раз об подголовник.

— Давай я заберу тебя, вместе поедем к Майе, — голос ломается, в глазах печёт. Хриплю, будто в печень выхватил. Ощущения, кстати, примерно такие же при этом. — Где ты?

— Да не нужно. Я уже вышла, одна нога тут, другая там, — тараторит с улыбкой, топчась по осколкам того, что осталось.

— Мир, пришли геопозицию, — я даже не знаю для чего, вытуживаю это из нас обоих.

Тишина. Улыбка с лица ползёт вниз.

— Что? — отодвигает динамик, зажимая. — Я сейчас в метро зайду.

Воу, аплодирую ей и этой её способности выкручиваться. Всё-таки за время, проведённое за океаном, она изменилась. А было ли вообще что-то искреннее между нами? Или это всё продуманная многоходовка — растоптать меня за тот вечер, когда я отбрил её?..

Если это так, то стратег из неё заебатый. Видимо, желание колоть побольше у нас обоюдное.

— Маленькая лгунья, — говорю в пустоту, вытряхиваясь из тачки. — Садись. Подвезу, раз уж оба тут.

Скорость, с которой она поднимает глаза, в которых читается паника, — феноменальна. Бледнеет. Машет руками, начиная бежать в мою сторону. Попутно что-то выкрикивает, но я не разбираю — хлопнув дверью, прячусь за шумоизоляцией «Рэнджа».

— Мо, послушай, я всё объясню…

Качаю головой. Не малыш ты уже — всё объяснила. И с такими объяснениями нам не по пути.

— Пристегнись, — командую, не отрывая взгляда от собственных пальцев. — Куда тебя отвезти?

— Домой… — лихорадочно защёлкивает ремень и тут же, оборачиваясь, тянется к моему плечу. В этом жесте столько отчаянного страха, попытки нащупать опору в том, кому только что выдрала и сожрала сердце.

Отбиваю её попытку, не стараясь быть аккуратным. Понимаю одно: если она коснётся меня ещё раз — могу просто не рассчитать силу и сделаю ей больно. Физически больно.

— Я хочу домой, Мо.

В её охрипшем голосе столько надрыва, что кажется — она реально подыхает от боли со мной на пару. А так ли это на самом деле или это очередная виртуозная сцена — мне уже никогда не узнать. Доверие сдохло.

Берём курс на родительский адрес. Дежавю всплывает как знакомый кадр хренового фильма. На пассажирском рядом — Жвачка. Её истерика кажется зацикленной записью, которую забыли выключить. Что-то про любовь и про то, что я для неё — всё. Раньше эти слова казались бы святым Граалем, а сейчас они просто вибрируют на стёклах, не проникая внутрь.

Чеканит фразы, как по методичке, целясь в старые шрамы, но промахивается. Её сказками я сыт по самое горло, в желудке желчь кипит от этого вранья.

— Не туда, — скулит она, когда выруливаю на трассу. — Пожалуйста. Я так сильно люблю тебя. Ты не понимаешь…

— Так объясни мне, — челюсть сводит от того, что на глотку готов себе наступить и откатить вынесенный нам приговор.

— Не могу, Мо. Просто поверь и иди вперёд, не оборачиваясь, и я клянусь, что всё будет хорошо!

Она требует веры на пепелище. Просит меня ослепнуть и идти на её голос, но не говорит, как быть с тем, чему я уже свидетель.

— Выходи, — хриплю, не различая интонации собственного голоса. Трещит, как лопнувший пластик.

— Нет, Мо. Я тебя умоляю…

— Ты с ним спала? — вопрос вылетает прежде, чем успеваю его отфильтровать. Грязный, липкий, он заполняет весь салон.

Бу давится воздухом. Мотает головой, а на лице — такой искренний ужас, что на секунду хочется содрать с себя кожу. Ловлю это выражение «святой невинности» на лживом лице и понимаю: всё. Наш корабль не просто идёт ко дну, он уже кормит рыб в бездне.

Когда-то, стоя у этих ворот, я разбил ей сердце. Сейчас она — моё. Вернула долг, не забыв про проценты. Квиты, значит? Нихрена же. Ревёт ведь по живому, и её тоже. Одним выстрелом обоих положила, теперь вместе истекаем на этих кожаных сиденьях.

В голове не склеивается. Глядя на этот надрыв, я готов поклясться — она не играет. Такую агонию не отрепетировать перед зеркалом. Но память услужливо подсовывает кадр: она входящая в тот номер. Это противоречие вскрывает череп.

Что это, Мира? Высший пилотаж лицедейства или я чего-то критически не догоняю? Почему ты так ревёшь?

— Выходи, — рявкаю, замерзая в её Северно-Ледовитом. Предсмертная мысль: как такие честные глаза могут так пиздеть?

— Мир, — говорю тише. — Ты сделала свой выбор. Последствия вместе будем разгребать.

— Мо… что мне сделать?

Болит под рёбрами. По-настоящему болит.

— Ничего, — отсекаю. — Пойми, доверие в паре — это фундамент. А ты по нему отбойным молотком прошлась. Там теперь крошево, понимаешь? Строить не на чем.

Сделав вдох поглубже, продолжаю разжёвывать, хоть уверен, что не обязан.

— Нам конец не потому, что ты какая-то не такая. Проблема во мне. Я сдохну, если буду каждую секунду проверять твою правду на вшивость. Ждать, где ты споткнёшься в следующий раз. Я так не смогу. Никогда.

Не двигается. Просто смотрит, и я чувствую, как меня начинает накрывать тошнота от её близости и собственного бессилия. Она не уйдёт. Сама — ни за что. И это хреново: мне приходится выкорчёвывать её из своей жизни вручную.

Вываливаюсь из машины и, обойдя капот, дёргаю дверь. Вжалась в сиденье — маленькая, против меня бессмысленно, но упорно пытается.

Стиснув зубы, вытягиваю из салона, подхватив за плечи. Не брыкается — она просто виснет на мне мёртвым грузом, цепляясь пальцами за куртку, пачкает её слезами. Всем телом принимаю её конвульсии, продолжая тащить к крыльцу.

Силой разжимаю пальцы на своих рукавах. Один за другим. Оставляю её стоять на ступеньках.