Приплыли.

— Здравствуй, Матвей, — скользнув по мне ледяным взглядом синих глаз, тут же отворачивается. Будто я пустое место.

Всё ещё весёлый после попойки Ким цепляет в одну руку чемодан, а другой — сестру, что-то рассказывает вполголоса, вызывает у неё тихие смешки. А я плетусь чуть позади, разглядывая их спины. Не верю глазам. Ну как такое может быть?

В памяти — Хуба-Буба слюнявая, сопливая, едва научившаяся ходить и уже уверенная, что весь мир обязан учитывать её траекторию движения. Мешала она нам уже тогда — профессионально, с огоньком, доводя до тихого скрежета зубов. Помню, как у неё один за другим выпадали молочные зубы, как лоб украшали первые прыщи.

Сначала — косички в разные стороны, ноги в синяках, координация как у табуретки на льду. Ходила хвостом, исключительно с разрешения Кима. Ему нормально — не его же хвост. Моё мнение в расчёт не бралось вовсе. Так что я молча тащил эту мелочь на шлейфе: из-за Кима, из-за Ивана Константиновича, из-за тёти Насти с её безграничным доверием и взглядом «ну вы же присмотрите». С таким взглядом невозможно просто взять и скинуть Мирославу в ближайшую песочницу, даже если очень хотелось.

Пока нам с Мечниковым не стукнуло по семнадцать, её присутствие ещё можно было списывать на «ну, ребёнок». Ей тогда было одиннадцать, что ли, и это многое объясняло. А вот потом… Мы с Кимом резко решили, что выросли, дорвались до «взрослой жизни» и теперь точно знаем, как она должна выглядеть. Спойлер: ни хрена мы не знали.

Ни девчонку нормально помацать, ни за гаражами перекурить — Жвачка появлялась стабильно и строго по расписанию, как налоговая инспекция. Всё, что планировалось, тут же летело к чертям. Она была как лишний фонарный столб посреди дороги: не смертельно, но объехать невозможно, и бесит не потому, что мешает, а потому что стоит не в тему.

Сейчас, конечно, смешно. Тогда — ни разу.

Помню один из первых провалов — у школьной аллеи. Мы с Кимом почти подрулили к двум старшеклассницам. Всё шло гладко.

Пока не пришла она. Десятилетняя чувырла. Под майкой напихана вата, чтоб было «как у взрослой». Выглядело это забавно, потому что жадничать она не стала — налепила себе уверенную двойку, что с её пропорциями смотрелось как полный кринж, вызвавший стадный ступор.

— Ой, глянь, «модель», — хихикнула, отмирая, одна.

— Хорошо хоть не шарики воздушные, — добавила вторая.

Жвачка не плакала. Только губу прикусила. Уже в те времена она почти никогда не показывала подобную слабость. И так взбесило меня то, как над ней издевались, что сорвало крышу.

— Завалите обе, — сказал тихо. — У неё сиськи вырастут. У вас — мозгов уже не прибавится.

— Она же малолетка, чё ты её… — начала одна, но под моим взглядом осеклась.

— Я истерик не люблю, — бросил, прогрессивно раздражаясь. — А вы сейчас начнёте второй Ноев потоп.

И всё. Развернулись и ушли, шипя, наши несостоявшиеся подружки. А Жвачка подняла на меня глазюки свои — огромные, блестящие, будто в них держалась обида, но поверх неё — облегчение и что-то непонятное.

— Мо… — просвистела сквозь щербинку. — Спасибо…

— Вату убери, тупица. Выглядишь как больная, — буркнул и пошёл вперёд.

Чтобы она не заметила, как у меня трясутся пальцы от злости на неё. Но уже через пять секунд были слышны быстрые шаги — догоняла. Как всегда.

Ким тогда появился откуда-то сбоку, хлопнул по затылку:

— Отвлёкся на секунду — а ты уже всё продолбал, Моть.

Пока я матерно отправлял друга на встречу с чёртом, прошмыгнувшая между нами Жвачка, как ни в чём не бывало, уже прилепилась к моей ладошке.

Или тот случай с собаками за гаражами. Мы шли туда без неё. Ну… как «без неё». Она прилипла по дороге.

— Жвачка, разворачивайся. Там бродячие псы, — рявкнул я.

— Не боюсь! — чесала с напускной смелостью она.

Через пару минут дворняги и правда выскочили — одна хромая, другая плешивая и смотрела так, будто мы ей должны не меньше палки сервелата. Жвачка застыла. Побелела. Пальцы задрожали, роняя конфеты.

— Мо… мне страшно, — шепнула она.

И всё. Я уже перед ней. Даже не помню, как ноги вынесли. Рычал на собак, руками махал, сжимая камень. У самого голос от страха ломался, когда отгонял прыгающих на нас псин, швыряя в них всё, что было под ногами. Когда две мохнатые дуры свалили, я лично был готов придушить малую.

Едва развернулся прочесть ей инструкцию к эксплуатации головного мозга, как ощутил боль и жжение в руке.

Кровь. Хрен знает как, но одна успела цапнуть. А заметил не сразу — потому что на адреналине боль была еле ощутимая, да и испугался я порядком, но не за себя.

— Ты цела? — спросил у трясущейся малявки. Кивнула — и ладно.

— Мот, ты псих. Они же кусаются! — выдал очевидное вспыхнувший из ниоткуда Ким.

— Да ну нах, не может быть. А ты где шлялся? — пробормотал я, глядя на руку.

Потом была зелёнка, крик тёти Насти и моей мамы, лекции Ивана Константиновича и уколы. Много уколов. Как будто меня бешеный лис погрыз. Как следствие — никакого пива за гаражами.

Но больше всего меня бесило то, как она смотрела на меня — как на героя. А я никогда не хотел им быть. Просто… почему-то привык ставить её выше всех.

Себе объяснял: делаю это из-за Кима, из-за тёти Насти, из-за Константиновича. Так я думал долгие годы. Пока в ту ночь это всё не поехало под откос и не превратилось в её мокрое: «Я люблю тебя…».

Тогда-то я и решил — хватит. Обрубил и забыл на годы. Но сейчас… прокручивая старую хронику — сопли, косички, прыщи, вату — не могу поверить. Как из Даффи Дака она превратилась в Одетт из «Принцессы Лебедь». Её любимый мультик, кстати.

Блядь, ОТКУДА я это помню? ЗАЧЕМ мне эта инфа?

Затормаживаем у выхода.

Ким разворачивается корпусом вместе с ней — и она смотрит прямо на меня. Я встречаюсь с этой синей бездной. Внутри — холод, удивление, что-то острое, незнакомое. Меня просто вышибает, будто воздух выбили из лёгких.

— Ты чё там плетёшься? — смеётся Ким. — Догоняй.

Догоняю парой шагов. А чуть позже — уже в своей тачке — чувствую себя таксистом. Мечниковы развалились в обнимку сзади и общаются между собой, будто меня здесь нет. Я наблюдаю за ней в зеркало, периодически натыкаясь взглядом на северный Ледовитый. Определённо, она больше не Даффи.

Голос стал мягче, увереннее. Манера говорить — женская. А глаза… синие, огромные — прежние. Только глубже. Хитрее. И в них что-то такое, от чего внутри поднимается импульс. Слишком горячо и опасно.

Её лицо — уже не детское: высокие острые скулы, крохотный вздёрнутый носик и пухлые, вишнёвые губы, которые хочется попробовать на вкус. Шея тонкая, ключицы проступают, плечи расслабленные — но я уверен, напряглись бы от лёгкого прикосновения моих пальцев.

Блядь. Привставший член неприятно упирается в джинсовую ткань.

Чёрт, я вижу в ней женщину. И в голове мелькают вещи, которые я хотел бы сделать, если бы… если бы всё было иначе. Усмехаюсь своему немому «нет» на её вопрос — «могла бы понравиться, если б не возраст». Ирония у судьбы, оказывается, существует.

— Матвей, — ловит меня с поличным, — если это не будет проблемой…

Она сглатывает, и жилка на шее подрагивает, вставляя меня сильнее, чем хотелось бы. — Завези, пожалуйста, в супермаркет и цветочный. Хочу купить маме букет. И что-то к ужину…

— Без проблем. Мелкая.

От моего обращения она вздрагивает и опускает плечи.

— О! Давай шоколадок накупим и посмотрим что-нибудь стрёмное, типа «Ключа от всех дверей»! — Ким щекочет её, пересчитывая рёбра, а мне вдруг хочется выкрутить ему руки.

— Можно, — смеётся она, отпихивая его, — но у меня режим. Шоколад — не лучшая идея. И потом, не хочу мешать вашим пацанячьим планам.

— Тю, брось. Какие планы, — заявляет Ким. — Тебя не было больше четырёх лет дома. Нет, ты это слышал, Моть? Раньше не отогнать было ссаными тряпками, а теперь внимание выпрашивать надо.