— Подъём.

Голос хриплый, злой — вчерашняя обида у старика никуда не делась. Она не выветрилась за ночь, не растворилась в рутине, просто была аккуратно убрана поглубже. Отшлифованная годами выдержка даёт о себе знать: эмоции остаются при нём, наружу выходит только контроль.

— Время. Давай, Матвей, — подгоняет он ровно, почти отстранённо, будто между нами не было ни вчерашнего напряжения, ни недосказанности.

Извиниться стоило бы. Мысль вспыхивает и гаснет сразу же. Лучший способ показать раскаяние — не слова и не объяснения, а результат. Всё остальное в этой ситуации выглядит пустым шумом.

Слова вообще мало что значат. Всего лишь набор букв, брошенных в воздух и исчезающих без следа. Действия же — наглядное доказательство истины, единственный язык, который здесь действительно имеет вес. Да и смысла разглагольствовать нет. В ближайшие два дня даже думать — вредно, не говоря уже о том, чтобы обсуждать.

Подъём. Это значит, что лафа кончилась. Никаких «еще пять минут». С этой секунды моё тело — просто инструмент. Без права на жалобы, без права на слабость.

Без жалоб, без права на слабость. Его задача предельно проста: дожить до вечера и не развалиться на запчасти.

Сухость во рту ощущается физически, словно язык обмотали наждаком. В теле нет воды, нет запаса, нет люфта. Полное осушение — состояние, при котором каждая клетка работает на морально-волевых, а не на физиологии. В голове всплывает единственная мысль, лишённая цензуры и логики: если бы Константиныч знал, куда именно ушла вся жидкость за прошлую ночь, разговор сейчас был бы другим и значительно короче.

— Вес контролировал? — осведомляется больше для галочки, по инструкции. Сотни раз проживали это утро, и всё как всегда. Ну почти как всегда. Отзывается где-то внутри меня кровожадная ипостась.

— Ага, — отбиваю, прочёсывая пятернёй затылок.

— Сутки на нуле. Понимаешь, что это значит? — будто чувствуя неладное, продолжает докапываться старый.

— Понимаю.

Он бурчит про контроль веса, про нулевой баланс, про дисциплину и важность соблюдения всего выше сказанного. Говорит правильные слова, но они пролетают мимо, потому что структура дня уже зафиксирована. Этот день не проживают — его проходят, как коридор с закрытыми дверями, не заглядывая по сторонам.

Без жалоб, без права на слабость. Его задача предельно проста: дожить до вечера и не развалиться на запчасти.

Сухость во рту ощущается физически, словно язык обмотали наждаком. В теле нет воды, нет запаса, нет люфта. Полное осушение — состояние, при котором каждая клетка работает на морально-волевых, а не на физиологии. В голове всплывает единственная мысль, лишённая цензуры и логики: если бы Константиныч знал, куда именно ушла вся жидкость за прошлую ночь, разговор сейчас был бы другим и значительно короче.

— Вес контролировал? — осведомляется больше для галочки, по инструкции. Сотни раз проживали это утро, и всё как всегда. Ну почти как всегда. Отзывается где-то внутри меня кровожадная ипостась.

— Ага, — отбиваю, прочёсывая пятернёй затылок.

— Сутки на нуле. Понимаешь, что это значит? — будто чувствуя неладное, продолжает докапываться старый.

— Понимаю.

Он бурчит про контроль веса, про нулевой баланс, про дисциплину и важность соблюдения всего выше сказанного. Говорит правильные слова, но они пролетают мимо, потому что структура дня уже зафиксирована. Этот день не проживают — его проходят, как коридор с закрытыми дверями, не заглядывая по сторонам.

Сидя в машине, пялюсь на жизнь, мерно протекающую за тонированным стеклом. Город за окном выглядит лишним, как декорация, поставленная не к месту. Люди идут на работу, каждый погружён в собственную рутину. У каждого свой план, свой коридор, из которого не принято сворачивать. Кто-то пьёт кофе из бумажного стаканчика, кто-то проваливается в телефон настолько глубоко, что перестаёт замечать всё вокруг, включая себя.

Внутри бегемота Константиныча — другой режим, своя атмосфера, герметичная и замкнутая. Здесь нет города, нет случайных прохожих, нет утренней суеты. Сознание постепенно уходит в механику: дистанция, тайминг, выходы. Одна сплошная структура, выстроенная без эмоций и лишних деталей.

И всё же сквозь эту выверенную схему то и дело прорывается синева и безумно вкусные губы — образ, которому сейчас не место и не время. На них наложено жёсткое вето как минимум на ближайшие полтора дня, но это никак не мешает памяти подсовывать их снова и снова, выводя из себя.

— Спишь? — косится Константиныч, притормаживая на светофоре.

— Нет.

— Тогда не выключайся. Сегодня будет жарко, пресса сорвется с цепи.

— Переживу, — смотрю в боковое зеркало на притормозившую следом тачку с нашей командой.

Зал взвешивания встречает светом, холодом и шумом, перемешанными в один агрессивный коктейль. Камеры щёлкают, ведущий орёт фамилии, музыка перекрывает мысли. Снятая одежда кажется слишком тяжёлой для того состояния, в котором находится тело. Весы под ногами выглядят как судья, не принимающий апелляций.

— Матвей Аристов!

Одежда соскальзывает с плеч и падает на стул глухо, неаккуратно, как будто у неё больше нет ни формы, ни значения. Движения экономичные, давно автоматизированные — лишняя суета здесь ни к чему. Остаются только шорты, лёгкие до неприличия, как чистый подъёб над состоянием тела. Пара шагов вперёд, короткая пауза — и ступни касаются холодной поверхности весов. Металл под ногами ощущается отчётливо, почти враждебно, напоминая, что торга с ним за лишние граммы не будет.

Несколько секунд тишины растягиваются до абсурдного долго. Цифры загораются, и напряжение, накопленное за недели, схлопывается в коротком выдохе моей «группы поддержки».

— Восемьдесят пять и три!

Кажется, кряхтящий выдох деда услышали все присутствующие. Категория в норме, что не является для меня новостью. Можно двигаться дальше.

Фейс-офф — обязательный цирк, имитация ненависти на потеху публике. Я не клоун, поэтому разыгрывать дешевое шоу и пытаться задавить врага морально до боя не собираюсь. И дело не в том, что я «святой». Досье на Рябцева я изучил вдоль и поперек. Просто считаю ниже своего достоинства полоскать его близких — ту же бабку, единственного родного ему человека — на глазах у репортеров и стада зрителей. Это гнилой прием.

Лоб в лоб. Чужое тяжелое дыхание, расширенные зрачки. Рябцев что-то шипит, из кожи вон лезет, пытаясь продать свой образ «плохиша».

— Завтра ты ляжешь, — скалится он почти ласково, обдавая меня вонью пережаренного кофе и дешевого азарта.

Взгляд встречает его выпад абсолютно стерильно. Уголки губ приподнимаются сами собой — не для него, для собственного внутреннего зверя. Моя уверенность бесит его сильнее любых оскорблений.

Отвечать — ниже достоинства. В этой тишине сейчас веса больше, чем во всем его трэш-токе. Я просто позволяю себе улыбнуться шире, чувствуя, как внутри клетки из ребер и мышц начинает лениво разворачиваться хищник.

— Увидимся, — бросаю через плечо и уже разворачиваюсь, когда в спину прилетает:

— Эй… Аристов.

Замираю. Оглядываюсь, всем видом показывая, насколько мне плевать на его высеры.

— С кем вес сгонял? — тянет он, скалясь и разглядывая мои плечи. — Следы когтей-то свежие.

Ухмыляется, тварь.

— Скинь номерок шлюхи. Сразу после победы наберу ей, пригрею сиротку.

В голове что-то коротит.

Меня годами учили не вестись на дешевый лай. Вбивали: игнор — твое лучшее оружие. Но сейчас во мне просыпается тот самый кроманьонец, который плевать хотел на правила и камеры. Рефлекс собственника, обострившийся после вчерашней ночи, просто сносит предохранители. Одно дело — оскорбить меня, и совсем другое — заглянуть в мою пещеру и коснуться того, что принадлежит только мне.

Секунда — и расстояние исчезает. Я влетаю в его личное пространство, лоб в лоб. Жестко. Камеры зашлись в истеричном щелканье, толпа взвыла, предчувствуя кровь.

— Повтори, — говорю тихо, почти в самые губы.