Это, кстати, зря, потому что полицейские окончательно определились, куда стрелять. Ну и того. Короче, этот менеджер вообще на миллиметр со смертью разошёлся, и вовсе не из-за меня. Свистнуло, брызнуло каменной крошкой из пола, и осколки раскровянили ему лицо, он взвизгнул от ужаса и что-то закричал. Хотя почему «что-то»? Он закричал — «Не стреляйте, идиоты!». Тут бы любой сообразил. И полицейские стрелять перестали — те трое, что прибежали первыми. Но тут как раз вбежали ещё несколько, на этот раз со стороны улицы, и они-то воплей менеджера не слышали. Правда, и меня они тоже не слышали. Но каждый ведь знает — если ты нихрена не видишь, тебе страшно, и у тебя есть револьвер — нужно его использовать. Это придаёт уверенности.

Вокруг грохочет оглушающе. Звенит ещё более оглушающее. Все чего-то орут. Митя с Витей требуют, чтобы их выпустили. Полицейские требуют бросить оружие и сдаваться. Интересно, кому? Друг другу, что ли? Менеджер орёт, чтобы не стреляли, а сам куда-то отползает на карачках, спиной вперёд. Ну и я тоже ору. Повторяю ту фразу, которую мне Витя прокричал, чтобы, значит, менеджер не забыл, куда он ползёт. Весело! Движуха!

Ну и я за ним ползу, что уж там. Пули вокруг свищут, рекошеты от бетонных стен всё время — приходится ползти, да. Я, конечно, как тот маленький трубач из древней песни… кстати, надо ж поддержать Витю с Митей…

— Как хорошо! Не надо кланяться! Свистя-а-ат все пули над тобой! — Пою. Голос мне мой нравится, хороший такой, хоть и тонковат немного. — Везде пройдёт, но не расстанется, с свое-е-ей начищенной трубой! Митя, Витя, это вам!

— Спасибо, ять, большое, Дуся! Твоя поддержка нам очень важна, нах! — Орёт Митя, и мне кажется, что я слышу в его голосе сарказм. — Очень рад, что ты нам про трубу свою спеть решил!

— И встал трубач в дыму и пламени, к губа-а-ам трубу свою прижал. И за трубой весь полк израненный запе-е-ел «Интернационал»!

Хорошо, что дверь во внутренние помещения совсем недалеко находилась, а то даже и не знаю. Полицейских-то в банке набилось уже человек пятнадцать, и они труса не праздновали. Продолжали стрелять. Уж не знаю, наглухо или нет, но трое уже стрелять перестали, потому что получили своё и теперь тихонько истекали кровью. Уже заползая вслед за менеджером, я видел, как Митя радостно переполз через залитую кровью линию ловца снов. Значит, не только тьмой можно эту штуковину деактивировать!

Менеджер, оказавшись за пределами зала, как-то излишне приободрился. На ноги вскочил, рванул куда-то к столу, и мне показалось, что он явно не противодуховую давилку отключать торопился. В общем, стрельнул ему в ногу. Тот вскрикнул и рухнул, а я подскочил к тому самому столу, чтобы убедиться. И таки да! Никаких переключателей там не было. Там был дробовик. Как в кино. Помповый. Винчестер он, что ли, называется, не помню? Красивый, страсть! Я, конечно, тут же револьверы свои в карманы засовал, и эту прелесть схватил.

— Хватит орать! Стоп крайинг, в смысле, — кричу. И снова эту фразу повторяю, про то, что надо бы перестать на духов давить. И вот надо сказать, выстрел из дробовика — он куда более внушительный, чем из револьвера. Со всех сторон внушительный. В смысле я решил пальнуть, чтобы придать убедительности своим словам, и они да, стали очень убедительные. Вопящий от боли менеджер даже притих, а меня снесло отдачей. Эта хреновина красивая лягается, как лошадь!

Поднимаюсь, смотрю — живой, вроде, менеджер. Смотрит на меня печальными глазами, и от боли стонет. И мне вроде бы надо чувствовать себя виноватым — это ж я ему ногу-то прострелил, а теперь ещё и чуть дробью не нашпиговал. Но я не чувствую у себя совести. Может, её контузило? Пофигу мне. Нечего было моих друзей плющить, даже несмотря на то, что некоторые из них меня убить хотят. И вообще — у гоблинов совести нет.

Снова ему эту фразу повторяю, и опять в рожу тычу винчестером. Всё-таки я очень крутой и убедительный, потому что больше сопротивляться банкир не стал. Послушно пополз куда-то к стене и какой-то там рубильник показал, а дёрнул за него уже я сам. Выглядываю из-за двери, кричу:

— Ну как? — Хорошо, что духов я каким-то другим органом слышу. В такой какофонии отдельных голосов разобрать вообще невозможно, а вот Митин голос я нормально ощущаю. Он как будто в голове звучит.

— Не давит больше! Выключай свою тьму, и валим отсюда!

— Не-не-не! Если выключу — они же успокоятся. — Я потихоньку, по стеночке, выползаю обратно в зал. Стреляют уже пореже, и это как-то обидно. Всего несколько секунд прошло, а они уже утрачивают энтузиазм, так дело не пойдёт. Я встал возле стеночки, упёрся в неё спиной, и пальнул из дробовика. Попытался пальнуть.

— Ять! Затвор же надо передёрнуть!

На второй раз получилось. Дробовик бахнул, я не упал.

— Зис из э раббери, — кричу. — Ай килл ю олл!

И тут же на пол падаю, а полицейские опять стрелять начинают, все оставшиеся двенадцать.

— Дуся, убирай тьму! — Кричит Митя. — Мы выхода из лабиринта не найдём, мешает!

Зараза! А ведь я почти уже подполз к двери в участок полицейский. Пришлось ползти обратно. По дороге остановился возле раненого, полицейского, зажимающего плечо. Подходит!

Хорошо, что он уже много крови потерял, не сопротивляется. Только кричит что-то возмущённо. Галстук у него такой красивый на шее, платочком. А может, платочек и есть? Короче галстук я снял, кровь обмакнул, и Вите кинул:

— Вот этой хреновиной себе дорогу проделывайте, понятно? — кричу. — В кровь макаете, и как кисточкой, как кисточкой!

И рванул, наконец, спасать любовь всей моей жизни.

В полицейском участке было хорошо. Во-первых, немного потише, потому что звукоизоляция хорошая, и сигналка не так била по ушам. Она, конечно, орала как ненормальная, но преграда в виде стен делала звук чуть более терпимым. И народу тут не было, так что я совершенно спокойно прошёл по внутренние помещения, а там сразу же нашёл лестницу вниз. Ну, логично, где ещё держать арестованных, как не в подвале?

Там тюрьма и нашлась. Городок Грасс-Вэлли — совсем небольшой, так что тюрьма у них оказалась не слишком вместительная. Мои уманьяр грустно сидели в тесной клетке, зажимая уши — им было неприятно даже здесь, в подвале, где звук сигнализации был уже почти совсем не громкий. Эльфы были слишком сосредоточены на своих переживаниях, так что моё появление пропустили:

— Привет! — Помахал я рукой, расплываясь в улыбке. Нет, ну какая же всё-таки Илве красивая! Жаль, что она сидит в одной клетке с Киганом. А то можно было бы только её выпустить, а этого урода остроухого оставить на месте. Шучу, не стал бы я его оставлять. Не потому, что такой благородный, просто ясно ведь, что Илве бы без него не ушла.

Уманьяр вытаращились на меня с самым поражённым видом. Ну, ещё бы! Я бы и сам впечатлился, увидев себя со стороны. Карманы топощатся от тяжёлых револьверов — аж штаны на поясе еле держатся, того и гляди, спадут. В руках — дробовик. И сам я забрызган кровью. В общем, вид у меня наверняка свирепый и очень воинственный — тут любой впечатлится.

— Так-то! — Говорю. — А вы — беглый раб, беглый раб. А я-то вон какой крутой, настоящий Рембо!

Всё равно они, конечно, ничего не поняли. И по-русски не говорят, да и откуда им, необразованным аборигенам, знать великого Рембо? Но я не расстроился. Наверняка у них было другое сравнение, не менее эпическое.

Хорошо, что ключ искать не потребовалось — камера открывалась специальным рычагом. Очень удобно — не нужно мучиться с передачей ключа дежурным, да ещё потеряется обязательно. Ну и героическим спасителям прекрасных эльфиек тоже удобно — не приходится суетиться. Подошёл этак вальяжненько, дёрнул рычажок — и вот, пожалуйста. Ты свободна, Илве! Я здесь, можешь обнять меня и даже расцеловать, я совсем не буду против.

Однако в объятия ко мне бросилась почему-то не Илве, а Киган. А я такого сильно не люблю, с мужиками обниматься. Я ещё ни разу не пробовал, но вот отчего-то совершенно уверен, что мне не понравится. Так что я ловко отскочил в сторону. И очень правильно сделал! Эта неблагодарная скотина вовсе не обниматься стремился! Он меня, похоже, задушить хотел, или стукнуть!