Иоганн выдернул топор из колоды и пошёл за ведром. Николаус остался во дворе, глядя на голые, чёрные ветви своей яблони. На их кончиках уже набухали почки, тугие и липкие. Весна, несмотря на грязь, холод и общую обшарпанность мира, была неумолима. Она приходила. И ему, похоже, предстояло заново учиться в ней жить. Не как командиру батареи, рассчитывающему сектор обстрела, а как Николаусу Гептингу, отставному капитану, мужу, отцу. Человеку, который вернулся в крепость, успешно выдержавшую осаду, и теперь должен был найти своё место среди её усталых, но непокорённых защитников.

Следующее утро началось с глубокой, уютной тишины. Николаус открыл глаза и несколько минут просто лежал, глядя в потолок, привыкая к мысли, что ему не нужно никуда спешить. Рядом на подушке осталось лёгкое углубление и едва уловимый тёплый запах Анны — она уже встала. Из-под двери доносились приглушённые звуки дома: скрип половицы, тихий стук посуды. Он лежал и слушал эту новую, мирную музыку, в которой каждый звук был знакомым и в то же время непривычным после семи лет армейского однообразия.

— Он там, отсыпается ещё, — говорила Анна. — Дорога, знаешь ли. Да и рана старая…

— Ну конечно, конечно, пусть отдыхает, — ответил женский тёплый голос. — А я вам принесла немного творога, от нашей Ночки. Уж очень помогли с телёнком.

— Ох, Марта, не стоило…

— Полно, полно, по-соседски!

Николаус встал, оделся и вышел в общую комнату. Анна и полная, круглолицая соседка, укутанная в клетчатый платок, замолчали, увидев его.

— А вот и наш герой, — улыбнулась соседка. — Очень рада, что живой-здоровый вернулся. Ну, я побежала, у меня там свои дела.

После её ухода на столе осталась небольшая, чисто вымытая глиняная миска, прикрытая марлей. Из-под неё пахло свежим творогом.

— Это она за прошлую неделю, — пояснила Анна, убирая миску в прохладный угол. — Я их корову принимала. Всё-таки люди здесь хорошие, живут дружно. Особенно после всего… что было.

Она не стала развивать тему, и Николаус не стал спрашивать. В её словах не было ни горечи, ни страха — просто констатация факта: соседи выручали друг друга. И это было главное.

Завтрак был шумным, хлопотливым и до краёв наполненным тем особым, домашним хаосом, который Николаус не знал, как назвать, но который помнил каждой клеткой тела.

За завтраком — ячменная каша с тем самым творогом — Анна сообщила планы на день.

— Отец с утра просил зайти в мастерскую, если силы есть. Говорит, один заказ никак не даётся, клиент важный. А мне с Леной на рынок надо, лён присмотрели хороший, пока не разобрали.

Выходя из дома, Николаус поймал себя на том, что впервые за долгие годы не анализирует маршрут как потенциальное поле боя. Он просто идёт по знакомой, вымощенной булыжником улице, вдоль домов, которые помнит — вот тут жил сапожник, теперь вывеска сменилась, наверное, мастерская перешла к сыну; вот тут пивная, где они с Готфридом иногда сидели по субботам; а вот и поворот во двор, где над воротами всё так же висит вывеска — рубанок и угольник.

Иоганн заметил отца издалека, отложил инструмент и пошёл навстречу. В его взгляде, ещё вчера замкнутом, сейчас читалось облегчение.

— Дед замучил, — негромко сказал он. — Третий день бьётся. Говорит, ты должен знать.

— Должен, — отозвался Николаус, переступая порог.

Мастерская встретила его такой-же, как и семь лет назад, когда он, уходил на службу. Война, слава Богу, судя по всему миновала её стены.

Николаус знал здесь каждый угол. Вот три тяжёлых дубовых верстака, выстроенные вдоль северной стены, чтобы свет падал ровно и не давал бликов. Вот стеллажи с инструментами — те самые, которые он когда-то помогал перебирать и систематизировать, чем немало удивил Готфрида. «Ты бы в армии порядок наводил», — хмыкнул тогда тесть, но привычку перенял и даже хвалился потом перед коллегами по гильдии: «У меня каждый рубанок на своём гвозде висит, ищи — не хочу».

Николаус провёл пальцем по краю ближайшего верстака — гладкое, отполированное годами дерево, тёплое на ощупь. На этом верстаке он когда-то учил Иоганна, тогда ещё семилетнего мальчишку, держать рубанок. Сын стоял на табурете, высунув язык от усердия, и стружка завивалась кудряшками у его ног.

— Ты здесь? — раздался сзади глуховатый голос. — А я уж думал, зазнался, не зайдёшь.

Готфрид Вейс стоял у входа, вытирая руки промасленной ветошью. Семь лет — срок немалый. Волосы у тестя стали совсем белыми, морщины пролегли глубже, но взгляд остался прежним: острым, прищуренным, изучающим. Таким взглядом плотник проверяет стык на свет — нет ли зазора.

— Здравствуй, Готфрид.

— Здравствуй, здравствуй. — Тесть окинул Николауса быстрым взглядом, задержался на трости, нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого развернулся и махнул рукой: — Иди сюда. Покажу, что тут у нас.

Николаус шагнул следом, пристраивая трость к торцу верстака, чтобы не мешалась под ногами. Иоганн, стоявший чуть поодаль, машинально подвинул коробку с инструментами, освобождая место.

Готфрид развернул на верстаке большой лист плотной, пожелтевшей бумаги. Чертежи были выполнены твёрдой, уверенной рукой, с тщательной прорисовкой деталей и вензелем в углу — явно заказная работа, не для простого крестьянского обихода.

— Баронесса фон Штайн, — пояснил он, водя пальцем по линиям. — Имение под Бреслау. У них в родовом поместье карета старинная, ещё прошлого века. Лафет весь резной, колёса фигурные. Реликвия, понимаешь. Дышло треснуло — то ли при постое войск нагрузили непомерно, то ли просто дерево своё отжило. Я скрепил железными накладками, но баронесса морщится: «Не для того фамильная реликвия, чтобы латками железными пестрить». Хочет, чтобы всё было как прежде — гладко да чинно.

Готфрид поднял с полки, завёрнутый в чистую холстину, увесистый свёрток. Развернул — и перед Николаусом предстал массивный обломок дуба. Это было дышло — длиной около полутора аршин, на одном конце сохранилась массивная железная оковка с проушиной для упряжного крюка. Дуб, плотный, тёмный, с красивым, мелким рисунком, лопнул сложно, с задирами и расщеплением вдоль волокна чуть ниже оковки — в самом нагруженном месте.

— Местные мастера, — продолжил Готфрид, — говорят: новое дышло точи. А дуб такой сейчас не сыскать, да и сушить год надо. Баронесса к Троице хочет всё готовое иметь. Я думал, может, накладки бронзовые поставить, да вид испортится. Не примет она.

Николаус взял обломок в руки, повертел, поднося к свету из высокого окна. В мастерской стало тихо — Иоганн замер у верстака, даже два подмастерья, работавшие в дальнем углу, отложили инструменты и с интересом наблюдали.

— Клей не возьмёт, — сказал Николаус. — Нагрузка на разрыв, волокно ослаблено.

— Знаю, — буркнул Готфрид. — Не затем звал.

Николаус молчал, ощупывая пальцами шероховатую поверхность излома. Его мозг, привыкший за столько лет к артиллерийским расчётам, к баллистике и сопротивлению материалов, работал быстро, переводя военные знания на язык дерева и клея.

— А если не склеивать? — медленно проговорил он. — Если вырезать повреждённый участок по косой?

Он взял кусок мела, лежавший на краю верстака для разметки, и быстро, несколькими твёрдыми линиями, начертил на гладкой, отполированной досками столешнице схему.

— Смотри. Спил под углом, градусов тридцать, вот так. Берём вставку из точно такого же дуба — можно с внутренней стороны, там не видно будет. Делаем ответный косой спил. Соединяем на мездровом клее, дополнительно стягиваем тремя глухими шкантами — вот здесь, здесь и здесь. Шканты из акации, она на сжатие крепче дуба. Шов после полировки будет почти незаметен, а прочность… — он на мгновение задумался, прикидывая нагрузки. — Прочность будет не ниже исходной.

В мастерской повисла тишина. Готфрид стоял неподвижно, вглядываясь в начерченную мелом схему. Его пальцы, тяжёлые и узловатые, осторожно, почти благоговейно, коснулись линии косого спила.