— Ну что, профессор? Допрашивали? — спросил Фриц.

— Нет. Просто поговорили, — уклонился Николаус.

— Он тебя в наводчики поставил, да? — спросил Йохан. В его голосе не было зависти. Было спокойное принятие.

— Кажется, да.

— Значит, ты и нас вытянешь, — просто сказал великан. — Мы будем у тебя вторым и третьим номером. Так?

Николаус посмотрел на их лица в свете тусклой масляной лампы. Надёжное, честное лицо Йохана. Хитрющее, но преданное лицо Фрица. Они уже распределили роли. Решили, что будут держаться вместе. И он был их центром. Не потому что хотел, а потому что так вышло.

— Да, — сказал он. — Так.

Он лёг на койку, но сон не шёл. Перед глазами стояла дуга. Дуга полёта ядра. Он мысленно чертил её в темноте, представлял силу тяжести, сопротивление воздуха. Его ум, так долго спавший или занятый лишь выживанием, проснулся и заработал с лихорадочной активностью. Он был артиллеристом. Не по приказу. По призванию, которого никогда не искал.

Ремесло смерти стало его ремеслом. И Николаус обнаружил, что это ремесло ему нравится.

Приказ прозвучал сухо, по-деловому, без пафоса и лишних слов. Обер-фейерверкер Краузе, пробежав глазами по строю своих новоявленных артиллеристов, просто ткнул пальцем в сторону Николауса.

— Расчёт номер три. Старший по орудию — Гептинг. Отвечает за пушку, имущество и дисциплину. Гептинг, займи своих людей.

Это было сказано так, будто речь шла о выделении лопаты для чистки конюшни, а не о вручении ему власти над жизнями пяти человек и смертоносным бронзовым монстром. Небольшой вздох, смешанный с недовольным шёпотом, пронёсся по шеренге. Йохан и Фриц, стоявшие рядом, сохраняли каменные лица, но молодой человек почувствовал, как на него обрушивается тяжёлый, невидимый груз. «Старший по орудию». Это означало, что отныне любая осечка, любая грязь на стволе, любой сломанный шомпол будут на его совести. И цена ошибки измерялась не нарядами вне очереди, а кровью.

Их орудие, та самая шестифунтовая красавица, теперь носила неофициальное, нацарапанное мелом на лафете имя — «Валькирия». Ирония заключалась в том, что этим именем её нарекли не они, а предыдущий расчёт, почти полностью выкошенный картечью под Мольвицем. Теперь она была их.

Первое, что сделал Николаус, едва расчёт в неполном составе — он сам, Йохан, Фриц и трое других новобранцев: угрюмый саксонец Курт, вечно чем-то напуганный юнец Петер и молчаливый, как рыба, Ганс из Силезии — подошли к «Валькирии», был тотальный осмотр. Не тот формальный взгляд, который бросил бы любой другой унтер. Юноша начал с того, что лёг на спину и закатился под лафет.

Ствол — это голова, — думал Николаус, водя пальцами по швам литья. — Но лафет — это позвоночник и ноги. Сломается позвоночник — и голова будет бесполезна. Откажут ноги — и мы станем мишенью. Нет неважных деталей. Всё должно быть безупречно.

— Ты что, с ума сошёл? — прошипел Фриц, оглядываясь, не видел ли кто этого странного поведения.

Но Николаус уже изучал снизу конструкцию. Он водил пальцами по швам по болтам крепления цапф, по клёпаным швам на стальных усилителях. Искал трещины. Мельчайшие, невидимые сверху паутинки, которые под давлением пороховых газов могли превратиться в смертоносные разрывы. Он знал, что такое усталость металла. Знания из далёкого будущего, из статей о техногенных катастрофах, теперь служили ему здесь, в XVIII веке, под брюхом пушки.

Обнаружив лишь слой засохшей грязи и паутину, он выполз, отряхиваясь.

Старший по орудию потребовал самый длинный банник, намотал на него чистую, почти белую ветошь, что было роскошью и, приказав Йохану и Курту наклонить ствол, начал прочищать его изнутри с одержимостью хирурга, готовящего инструмент к операции. Он водил банником не просто назад-вперёд, а с лёгким вращением, проникая в каждый миллиметр. Потом заглянул в дульный срез, прикрыв ладонью один глаз и впустив внутрь луч солнца. Идеальная гладкость и темнота — его удовлетворили.

Затем придирчиво осмотрел мушку и прорезь прицела, убедившись, что они не погнуты и не затёрты.

— Колёса, — скомандовал он дальше.

Ганс и Петер принялись было просто обтирать их, но Николаус остановил их.

— Стойте. Осмотреть спицы. Каждую. И ось.

Он сам взял молоток и прошёл по ободу каждого колеса, прислушиваясь к звуку. Глухой, ровный стук — хорошо. Дребезжащий или пустой — значит, трещина или расшаталась втулка. К счастью, «Валькирия» была в добром здравии.

Весь этот ритуал занял больше двух часов. В то время как другие расчёты уже давно отправились на обед, их шестёрка всё ещё копошилась вокруг пушки. Пот струился по спинам, руки были в масле и саже, а на лицах читалось откровенное раздражение.

— Это же просто кусок металла, Гептинг, — не выдержал Курт, саксонский акцент стал куда ощутимей от злости. — Её чистили до нас, будут чистить после. Зачем этот цирк?

— Чтобы эта «просто кусок металла» не разорвалась тебе в лицо, когда будешь её заряжать, — холодно парировал Николаус, не отрываясь от осмотра канатов и крюков для перевозки. — И чтобы она стреляла туда, куда я скажу, а не куда захочет из-за засорившегося запального отверстия.

Фриц обменялся многозначительным взглядом с Йоханом. Великан лишь пожал плечами, как бы говоря: «Он старший. Его воля». Но и в его глазах читалось сомнение. Это была не муштра, не выполнение приказа. Но какая-то маниакальная, почти религиозная одержимость чистотой.

Кульминацией стал эпизод с банником. Стандартный банник после чистки полагалось просто ополоснуть в ведре. Николаус приказал отмыть его щёткой с песком, затем прополоскать, затем вытереть досуха и смазать тонким слоем масла, чтобы деревянное древко не рассохлось и не треснуло в ответственный момент.

— Да это же палка с тряпкой! — взвыл Петер, юное лицо которого исказила гримаса отчаяния.

— Это палка с тряпкой, которая лезет в раскалённый ствол после выстрела, — не повышая голоса, сказал Николаус. — Если она треснет и кусок останется внутри — следующее ядро заклинит. Или ствол разорвёт. Хочешь попробовать?

Петер побледнел и замолчал.

Слава о «зануде Гептинге» быстро разнеслась по артиллерийскому двору. К ним подходили солдаты из других расчётов, посмеиваясь, качали головами.

— Эй, Гептинг, ты ей, может, цветы в дуло поставишь? Или постельное бельё поменяешь?

Николаус не реагировал на насмешки. Он просто работал. Каждый день, перед любыми занятиями и после них, их расчёт проводил этот тщательный осмотр. Он ввёл систему: каждый отвечал за свой участок. Йохан — за лафет и колёса. Фриц — за запальное отверстие и камору. Курт — за ядра и зарядные картузы. Николаус заставил его пересчитывать и осматривать каждый мешочек с порохом на предмет разрывов. Петер и Ганс — за банники, шомполы и прочий инструмент. Сам он отвечал за ствол, прицел и общее состояние.

Сначала это воспринималось как наказание. Но постепенно, очень медленно, что-то начало меняться. Когда они брали в руки свой инструмент, он был безупречен. Масло на металле лежало ровным, защитным слоем. Дерево не скрипело. Всё было предсказуемо. И в этой предсказуемости рождалось странное чувство… не гордости даже, а уверенности. Их орудие перестало быть безликой «пушкой номер три». Оно стало их орудием. Чистым, отлаженным, почти живым в своей безупречной готовности.

Проверка пришла на первых масштабных учениях. Артиллерийской батарее поставили задачу: после марш-броска занять позицию на условном холме и открыть беглый огонь по макетам вражеских батарей. Марш был тяжёлым. Грунт после дождя размок, превратившись в липкую, цепкую грязь. Колёса «Валькирии» вязли по ступицу. Все расчёты, выбиваясь из сил, тащили свои орудия, ругаясь и спотыкаясь.

Когда они наконец вкатили пушку на позицию, все были покрыты грязью с головы до ног. Соседний расчёт, тот самый, что больше всех насмехался над чистоплотностью Гептинга, едва установил своё орудие, как сержант скомандовал: «К стрельбе готовьсь!»