Это было высшей похвалой капитана Штайнера. Он ушёл, оставив Николауса стоять под дождём, с новым, неожиданным чувством — чувством нужности. Его сломали, но не списали. Его опыт, купленный такой страшной ценой, оказался востребован.

Вечером, после того как Николаус устроился в той же общей палатке (ему выделили место у входа, чтобы не толкали), и после скудного ужина, состоявшего из той же гороховой похлёбки, Йохан подсел к нему у небольшого, чадящего костра, вокруг которого пытались просушить портянки остальные.

— Ну что, профессор? — хрипло спросил Йохан, протягивая походную фляжку с разбавленным шнапсом. — Опять за старое взялся? Будешь нас, недорослей, уму-разуму учить?

Николаус принял фляжку, сделал маленький глоток. Жидкость обожгла горло, но внутри разлилось благостное тепло.

— Буду, — ответил он просто. — Если вы сможете буквы от циферок отличить.

Йохан захохотал, довольный, и легонько толкнул плечом.

— Вот и славно. А то тут без тебя скучно было. Фриц только и знает, что байки травить, а они у него, как похлёбка, — каждый день одни и те же.

Николаус сидел, прислушиваясь к знакомым звукам лагеря: к поскрипыванию телег, к далёким окрикам часовых, к приглушённому смеху своих ребят. Дождь наконец прекратился. Сквозь рваные облака проглянула одинокая, холодная звезда. Он смотрел на неё и думал о двух мирах, которые теперь существовали внутри него. Один — здесь, у костра, в запахе пороха, пота и дешёвого шнапса, в грубой мужской спайке, в долге и смерти. Другой — там, в вонючем амбаре, в запахе ромашки и крови, в тихом голосе, читающем псалмы, в хрупкой, несгибаемой силе женских рук.

Он был порван между ними. Но, странным образом, именно эта разорванность делала его целым. Он был солдатом, но солдатом, знавшим цену милосердию. Он был калекой, но калекой, нашедшим новое применение. Он был одиноким скитальцем во времени, но теперь у него были братья по оружию здесь и… и она, там.

Возвращение Николауса в строй под стенами Ландштейна оказалось недолгим. Гарнизон замка капитулировал уже на третий день после того рокового штурма. Йохан, хлопая товарища по здоровому плечу, смачно описывал, как австрийский офицер выбросил белый флаг, а прусские гренадеры уже на следующее утро пили захваченное вино в покоях коменданта. «Жаль, тебя не было, Николаус! — смеялся Фриц. — Такое зрелище!».

Пока фейерверкер в палатке капитана Штайнера получал первые инструкции по своей новой должности, в лагере уже гулял слух, который звал в дорогу. Штабные офицеры, поминутно скачущие к командиру, привозили одно слово: Хотузице. Там, в сердце Богемии, австрийская армия принца Карла Лотарингского, отступавшая до этого, вдруг развернулась и заняла сильную оборонительную позицию. Фельдмаршал Шверин, командовавший прусскими силами в Силезии, отдал приказ на марш. Цель была ясна — навязать противнику генеральное сражение и разбить его до подхода подкреплений.

Их батарея свернула лагерь у стен поверженного Ландштейна на следующий же день. Прощальный взгляд на почерневшие стены был краток. Война не оставляла времени на созерцание прошлых побед. Колонна растянулась по богемским дорогам — бесконечная лента из пехоты, кавалерии, грохочущих зарядных ящиков и походных кухонь. Дороги были разбиты весенними дождями и тысячами подошв и колёс. Марш стал для Николауса суровым, но честным испытанием: каждый день, каждый шаг и каждый подъём подтверждал, что тело, хоть и искалеченное, ещё слушается. Он учил на ходу — объяснял новичкам тонкости стрельбы, спорил с лейтенантом фон Борном о выборе грунта для орудийных платформ.

Они шли на северо-восток больше недели, и пейзаж медленно менялся: лесистые холмы уступали место широким, холмистым полям, идеальным для развёртывания армий и работы артиллерии.

Шестнадцатого мая, под вечер, их батарея заняла назначенную позицию на пологом холме у самой деревни. Отсюда уже виднелись огни бесчисленных костров австрийского лагеря на противоположных высотах. Всю ночь кипела работа: долбили землю под брустверы, вкатывали на позиции пушки, размечали сектора обстрела. Никто не спал. Все, от капитана до самого молодого фузилёра, понимали — утром решится если не всё, то очень многое.

Рассвет 17 мая 1742 года не наступил — он вполз на поле близ деревни Хотузице как тяжёлый, свинцовый призрак. Не было ни алой зари, ни золотых лучей, раздирающих ночь. Она просто сгущалась, приобретая грязно-серые, сизые тона, будто само небо выцвело от страха и напряжения, накопленного за месяцы войны.

Николаус стоял на небольшом, пологом холме, который капитан Штайнер выбрал для их батареи. С этой точки открывалась панорама, от которой кровь стыла в жилах даже у видавших виды ветеранов. Поле боя, ещё безмолвное, уже было прочерчено невидимыми, но чёткими линиями судьбы. Слева, упираясь флангом в тёмную ленту леса, строились, переливаясь сталью и синим сукном, прусские батальоны. Они вытягивались в длинные, ровные линии, как зубы гигантской гребёнки, готовой пройтись по земле. Справа, на чуть более высоких, размытых утренним туманом холмах, темнели массы австрийцев — более рыхлые, менее дисциплинированные на вид, но от этого не менее грозные. Между двумя армиями лежала широкая, открытая долина, поросшая пожухлой, примятой травой, с одиноким, покосившимся крестом на обочине старой дороги. Эта долина казалась неестественно пустой, как пустует зал перед балом, зловеще предвещая, кто станет его главными танцорами.

Его новая роль — «старший инструктор и помощник по тактике» — в день генерального сражения свелась к простому и страшному: быть глазами и мозгом батареи. Его физическое состояние не позволяло лихорадочно крутиться у орудия, таскать ядра или править наводку. Но оно позволяло стоять здесь, рядом с капитаном Штайнером и молодым, нервным лейтенантом фон Борном, и смотреть. Видеть то, что в пылу боя не увидели бы они.

— Карты, — хрипло произнёс капитан Штайнер, не отрывая от поля боя подзорной трубы.

Николаус развернул кожаную трубку с картами, хотя местность он уже изучил до мельчайших складок. Их холм был ключевым. Он господствовал над центром долины, но был уязвим с фланга, откуда могла выйти австрийская кавалерия. Их задача — не просто бить по наступающей пехоте. А быть шахматной ладьёй, контролирующей центр, и в то же время — гибким резервом, способным парировать угрозы.

— Видите ту ровную площадку перед их правым флангом? — сказал фейерверкер, указывая рукой на пологий скат перед австрийскими позициями. — Идеальное место для батареи. Если они поставят туда орудия, то будут простреливать нашу пехоту вдоль всего фронта. Нам нужно или заставить их отказаться от этой позиции, или уничтожить, как только они попытаются там закрепиться.

Лейтенант фон Борн, худой и болезненно бледный, нервно покусывал губу.

— Но наши приказы — поддерживать атаку гвардейского полка в центре. Мы не можем распылять огонь.

— Мы и не будем, — отрезал капитан Штайнер, всё ещё глядя в трубу. — Заставим их сыграть по нашей схеме. Гептинг прав. Эта позиция — ключ. Мы возьмём её на контроль. Один расчёт, ваша лучшая пушка, лейтенант, будет вести прицельный огонь по любой цели, появившейся там. Остальные — работают по пехоте по общему плану.

Это была дерзкая тактика. Делить огонь в генеральном сражении, где каждый залп на счету. Но в этом и был гений Штайнера — и то, что он ценил в Николаусе: умение видеть поле не как плоскую карту, а как объёмную шахматную доску, где каждый ход имеет последствия в трёх измерениях и во времени.

Внизу, у орудий, кипела последняя подготовка. «Валькирия», теперь под командованием Йохана (официально — под наблюдением фейерверкера Гептинга), стояла чуть в стороне, её ствол был направлен именно на ту злополучную площадку. Йохан, огромный и сосредоточенный, лично проверял зазор между ядром и стволом. Фриц раскладывал заряды в строгом порядке. Расчёт работал молча, с каменными лицами. Они знали, что на них особая миссия.