И началось.

Сначала с австрийской стороны, словно гигантский пёс, сорвавшийся с цепи, пролаяла одна-единственная пушка. Звук был далёким, хриплым, но он разрезал утренний воздух, как нож холстину. За ним — другая, третья. Потом ответили пруссаки. Не все сразу — сначала батарея слева, потом справа, потом их собственная, кроме «Валькирии». Грохот нарастал, как землетрясение, рождающееся в недрах. Это был не просто звук, а физическое явление. Воздух задрожал, затрепетал. Земля под ногами Николая загудела, как гигантский барабан.

Началось.

Из австрийских линий, словно из прорвавшегося муравейника, хлынули тёмные потоки пехоты. Они сходили с холмов, сначала медленно, потом всё быстрее, превращаясь в лавину синих, белых и красных мундиров. Прусские линии замерли, выжидая. И когда австрийцы приблизились на триста шагов, прусская пехота, как один организм, подняла ружья. Загремел первый залп — нестройный, но мощный, словно гигантский кусок холста разорвался вдоль всего фронта. Дым мгновенно застлал поле, но сквозь его клочья было видно, как первые ряды атакующих буквально сдуло, как солому.

— Первая линия дала залп! Перезаряжают! — крикнул лейтенант фон Борн, хотя это было и так видно.

— Наша очередь, — спокойно сказал капитан Штайнер. — Батарея! По наступающей пехоте! Картечь! Огонь!

Команду подхватили трубачи. И зарокотали пушки. Все, кроме одной. «Валькирия» молчала, как хищница в засаде. Николаус, забыв о боли, впился глазами в ту самую площадку. Пока — пусто. Австрийцы бросали пехоту в лоб, надеясь прорвать центр числом.

Бой внизу превратился в хаотический, но ритмичный ад. Прусские линии, отразив первую атаку, сами двинулись вперёд, отбивая штыковой контратакой. Австрийцы откатывались, перегруппировывались, шли снова. Артиллерия с обеих сторон вела дуэль, отправляя через долину смертоносные послания. Ядра, со свистом и воем, пробивали коридоры в человеческой массе, оставляя после себя кровавые аллеи из тел и оторванных конечностей. Воздух быстро наполнился едким, сладковато-горьким запахом сгоревшего пороха, смешанным с более тёплым, медным запахом крови и кишок.

Николаус работал. Сознание сузилось до двух потоков. Один анализировал общую картину: куда кренится линия, где назревает прорыв, куда нужно перенести огонь батареи. Он отдавал короткие, чёткие рекомендации капитану, и тот, кивая, воплощал некоторые из них в команды. Второй поток был целиком сосредоточен на «Валькирии» и той злополучной площадки.

И вот опасения оправдались. Сквозь дым и суматоху он увидел движение на австрийском правом фланге. Телеги. Лошадей. Командную суету вокруг разгружаемых орудий. Австрийцы тащили свою артиллерию. Четыре, может, пять пушек. Если они успеют развернуться, то перевернут всю игру в центре.

— Капитан! Цель! Орудия разгружают! — крикнул фейерверкер и голос сорвался от напряжения.

Штайнер мгновенно перенёс трубу. Его лицо оставалось непроницаемым, но челюсть напряглась.

— Вижу. Лейтенант! Ваш особый расчёт! По вражеской батарее на холме! Огонь на подавление! Не дать им развернуться!

Приказ донёсся до Йохана. Николаус видел, как огромная фигура у орудия замерла на секунду, оценивая дистанцию. Потом Йохан рявкнул что-то расчёту. «Валькирия» ожила. Ствол плавно повернулся на несколько градусов. Фриц, стоявший у запала, замер с горящим фитилём в руке, как скульптура.

Прозвучал первый выстрел «Валькирии» в этот день. Ядро, описав почти незаметную дугу, ударило не в скопление пехоты, а в землю метрах в двадцати слева от первой австрийской пушки. Фонтан грязи взметнулся в небо. Недолёт.

— Корректировка! Плюс пять! Заряжай ядро! — скомандовал Николаус, не отводя глаз. Его голос был хриплым, но уверенным.

Йохан повторил команду. Расчёт работал лихорадочно, но без паники. Прочистка ствола, заряд, ядро, шомпол. Йохан лично правил высоту.

— Огонь!

Второй выстрел. На этот раз ядро угодило прямо в середину австрийской суеты. Одна из телег, ещё не разгруженная, взорвалась в облаке щепок, земли и человеческих тел. Крики, смешанные с ржанием лошадей, донеслись даже сквозь общий шум. Но австрийцы были упрямы. Они, пользуясь прикрытием склона, продолжали тащить орудия на позицию.

— Они упорствуют! — выкрикнул лейтенант фон Борн. — Нужен шквальный огонь!

— Нет, — резко возразил Николаус. — Шквальный огонь по площади с нашей дистанции — пустая трата зарядов. Нужна хирургическая точность. Йохан бьёт хорошо. Но ему мешает дым и беспокойство. — Он обернулся к капитану. — Разрешите мне спуститься к орудию? Я буду корректировать на месте.

Штайнер на секунду замер, взгляд скользнул по Николаусу, по его неестественно прямой, скованной позе.

— Вы уверены, что справитесь?

— Я не смогу идти в штыковую, господин капитан. Но мой глаз и мозг ещё служат. — В его голосе прозвучала та самая, стальная уверенность, которая когда-то заставила Штайнера назвать его «солдатом».

Капитан кивнул.

— Идите. Но если австрийцы прорвутся к холму, немедленно возвращайтесь.

Спуск с командного холма к позиции батареи стал для Николауса маленьким, личным подвигом. Каждый шаг по рыхлой, изрытой земле отзывался в плече острой болью. Он спотыкался, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под мундиром. Но дошёл.

— Николаус! — Йохан, увидев товарища, на миг оторвался от прицела. — Что случилось?

— Ничего. Просто буду твоими глазами, — отдышавшись, сказал фейерверкер, прислоняясь к зарядному ящику. — Теперь слушай меня. Видишь, у них уже одно орудие почти на позиции? Ствол виден из-за склона?

Йохан прильнул к своему прицелу.

— Вижу. Смутно. Дым.

— Целься не в него. Целься в грунт под его лафетом, на полтора метра левее. Грунт там рыхлый, после нашего первого ядра. Попадание вызовет оползень и перекосит лафет. Огонь!

Йохан, не рассуждая, повторил команду расчёту. Зарядили, навели. Выстрел. Ядро ударило точно в указанное место. Земля на склоне поползла, как живая. Лафет австрийской пушки накренился, ствол бессильно уткнулся в небо. Орудие вышло из строя, не сделав ни одного выстрела.

— Второе орудие! — скомандовал Николаус, его голос набирал силу, а боль отступала перед азартом. — Видишь, они пытаются оттащить его вправо, за укрытие? Целься в передок телеги. Бей!

Следующий залп. Попадание. Передок разнесло в щепки, лошади взметнулись в панике, увлекая за собой и орудие, и людей в клубок окровавленного хаоса.

Так они работали следующие полчаса. Николаус, забыв обо всём, стал продолжением «Валькирии». Его глаз оценивал расстояние, ветер (слабый, но коварный), рельеф. Мозг просчитывал не траекторию ядра, а психологию противника, его следующее вероятное движение.

Под его руководством «Валькирия» превратилась в хирургический инструмент, методично вырезающий угрозу. К полудню на полянке не осталось ни одной боеспособной австрийской пушки. Только обломки и перевёрнутые телеги

Но битва была далека от завершения. Австрийцы, поняв, что центр не прорвать, усилили натиск на фланги. Особенно напряжённая ситуация сложилась на левом фланге пруссаков, где завязалась яростная кавалерийская свалка. Туда уже перебросили часть артиллерии, но ситуация оставалась угрожающей.

— Капитан приказывает! — крикнул, подбегая, гонец, весь в пыли и копоти. — Батарее срочно перенести огонь на поддержку левого фланга!

Николаус выслушал. Проблема была в том, что с их текущей позиции левый фланг был почти в мёртвой зоне — мешал тот самый холм, на котором они стояли. Нужно было менять позицию. А это, под огнём, для артиллерии — почти самоубийство.

— Перевозить все орудия — не успеем, — быстро проговорил Николаус, обращаясь уже к лейтенанту фон Борну, который спустился к ним. — Но «Валькирию» можно. У неё самый опытный расчёт. Если быстро скатить её на пятьдесят шагов вниз по обратному скату, мы получим угол обстрела.

— Это безумие! Нас расстреляют, пока будем скатывать! — возразил лейтенант.

— Австрийцы сейчас сосредоточены на кавалерийской рубке. Их артиллерия бьёт по нашим позициям в долине. У нас есть шанс. Минут десять. Не больше.