Он не позволял себе думать о доме. Мысленно возвёл вокруг памяти высокую, неприступную стену. Заглядывать за неё сейчас было смерти подобно. Вместо этого Николаус заставил мозг работать. Перебирал последние слухи, услышанные в Бреслау: король Фридрих упредил удар, его армия уже в Саксонии. Значит, ждёт марш на юг. До него доходили обрывочные разговоры из канцелярий, от проезжих офицеров — о новой, страшной силе на востоке, о русских. Говорили об их дикой стойкости, о том, что войны с ними не похожи на изящные кампании. Эта грозящая буря, чуялось ему, будет другой — большей, беспощадной, где математическая точность его расчётов столкнётся с неисчислимой, грубой массой.

Телега внезапно резко накренилась. Они выезжали из полосы чахлого леска. И вдали, над выжженной равниной, встали тёмные, зубчатые силуэты — крепость Нейссе. Но путь телеги лежал не к воротам, а в сторону огромного, вытоптанного поля у её подножия. Именно там, под сенью крепостных стен, раскинулся лагерь.

Это был хаос, порождённый спешкой. Парусиновые палатки были цвета дорожной пыли, обвисли, растянуты на кривых жердях. Воздух дрожал от зноя, смешивая запахи горячего сукна, конского навоза, немытого тела, дыма костров. Повсюду сновали люди усталой, шаркающей походкой. Солдаты в расстёгнутых мундирах, многие без гамаш, с голыми, запылёнными икрами. Маркитантки — часто жёны или вдовы солдат — с ожесточёнными лицами таскали вёдра. Офицеры в запылённых сюртуках продирались верхом сквозь толчею, покрикивая хриплыми голосами.

Сердце у Николауса неприятно сжалось. Он смотрел не на армию триумфатора. Он видел армию, которую в страшной спешке собирают с бору по сосенке. Это был огромный, измученный организм, больной ещё до начала битвы.

— Эй, солдат! Гептинг? — хриплый окрик заставил его вздрогнуть.

К телеге подошёл дежурный унтер-офицер с обветренным, красным от зноя лицом.

— Я.

— Слезай. Артиллерийская рота фон Борна — вон там, у тех каменных развалин, что к востоку от нижнего бастиона. Капитан ждёт.

Николаус спрыгнул в густую пыль, взвалил ранец на плечо. Он заставил себя идти, отмеряя ровный шаг, приучая тело к весу, к духоте, к едкой пыли. Шёл, и с каждым шагом скорлупа семьянина, мастера, трескалась и осыпалась. Из-под неё проступал контур фейерверкера.

Отыскав указанные развалины — фундамент старой кирхи, — он увидел артиллерийский бивак. Пушки, десять 12-фунтовых орудий, стояли ровным рядком. Но люди… Люди лежали в скудной тени, апатичные. Молодые, испуганные лица. И среди них — несколько знакомых, обветренных физиономий. Ветераны.

Один из таких силуэтов отделился от группы и пошёл навстречу. Крупный, грузный, в мундире с облезшими пуговицами.

— Чёрт возьми, — прохрипел он. — Николаус.

— Йохан. Выглядишь так, будто черви уже попробовали, но выплюнули.

Йохан был всё так же огромен, но его мощь обрюзгла. Лицо покрыла сеть прожилок. Но глаза глядели с прежней, медвежьей мудростью. Они обменялись крепким, коротким рукопожатием.

— Слух был, что тебя из мирной жизни выдернули.

— Да, пришли гости. А Фриц?

Йохан мотнул головой в сторону центра лагеря.

— Жив. Шумит. Старшим по обозу. Будет рад.

Они постояли молча. Война, мир, снова война.

— Как дети, — вдруг глухо сказал Йохан. — Что там племянник? Анна отпустила?

— Растут, — тихо отозвался Николаус. Иоганн скоро с меня ростом будет. — Как часть?

Йохан сплюнул в пыль, мрачно оглядев бивак.

— Часть? Сброд. Половина — зелёные щенки, из-под сохи. Другая половина — старые волки, но печень в шнапсе, а кости ноют. Порох сыреет, фитили прелые. Капитан фон Борн… стар. Болен. Дрожит, но держится. Тебя ждал.

В этот момент из палатки у каменной стены вышел офицер. Невысокий, сутулый, в чистом сюртуке капитана.

— Гептинг?

— Так точно, господин капитан. Фейерверкер Николаус Гептинг, прибыл в расположение.

— Отставить рапорт. Подойдите.

Николаус чётко подошёл, замер. Капитан смерил его взглядом.

— Вам известно, в каком состоянии рота?

— Внешне — неудовлетворительно, господин капитан.

— Внутренне — катастрофически. Вам передают вторую батарею. Четыре 12-фунтовых орудия. Расчёты укомплектованы на две трети. Опытных сержантов — двое. Остальные — крестьяне. Ваша задача: за неделю сделать из них подобие артиллеристов. Не гвардейцев. Просто людей, которые сунут фитиль в запал, а не в ухо соседу. Понятно?

— Понятно, господин капитан. Разрешите осмотреть материальную часть и людей?

— Осматривайте. Йохан, покажи ему всё. И, Гептинг… Вы здесь потому, что этим мальчишкам нужен кто-то, кто помнит, с какого конца пушку заряжать. Не подведите.

— Не подведу, господин капитан.

Капитан кивнул и, резко повернувшись, скрылся в палатке.

Йохан тяжело вздохнул.

— Ну, поехали.

Они пошли вдоль линии орудий. Николай осматривал всё: состояние лафетов, чистоту стволов. Потом подошли к людям. Молодые, испуганные лица.

— Встать! — скомандовал Йохан. — Командир батареи.

Они поднялись лениво. Николаус прошёл перед шеренгой, заглядывая в лица. Парень с широкими скулами — будет силён, но медлителен. Худощавый, с умными глазами — сможет считать. Всего двадцать три человека на четыре орудия.

— Меня зовут Николаус Гептинг, — сказал он просто. — С сегодняшнего дня я ваш командир. Завтра с рассветом начнутся занятия. Я буду показывать вам, как не убить себя и своих при заряжании. Как наводить ствол. Как бить, чтобы жить. Всё, что от вас требуется, — слушать, делать и не думать. Понятно?

— Так точно, господин фейерверкер! — крикнули они сдавленно.

— Хорошо. Отдыхайте.

Он отвернулся. Сумерки сгущались быстро. Лагерь превращался в тёмный муравейник.

— Ну что? — спросил Йохан.

— Плохо, — честно сказал Николаус. — Но не безнадёжно. У них есть страх. Остальное я в них вобью. За неделю.

Он откинул полу палатки и шагнул внутрь, в тесное, тёмное пространство. Позади оставался гул чужой жизни, запах страха. Впереди были семь дней на превращение сборища испуганных парней в расчёт. А потом — дорога на юг, к Лобозицу.

Николаус Гептинг сел на жёсткую койку, с трудом стянул сапоги. Фейерверкер. Командир батареи. Ещё одно колесо в исполинской повозке войны, которая уже сдвинулась с места, чтобы тащиться по пыльным дорогам в сторону кровавой развязки. Он снова был дома. В аду, раскалённом августовским зноем и пахнущем пылью, страхом и грядущей кровью.

Предрассветный мрак 1 октября 1756 года был не чёрным, а густо-серым, непроглядным и влажным, словно небо опустилось на землю гигантским, пропитанным водой войлоком. Туман, поднявшийся с Эльбы и бесчисленных болотистых низин, не просто скрывал окрестности — он поглощал мир, растворяя в своей молочной мути звуки, запахи, саму материю. Николаус, стоявший перед своей батареей, ощущал эту стихию физически: мельчайшая, ледяная водная пыль оседала на лице, проникала под воротник, заставляла мундир леденящей тяжестью прилипать к плечам. Видимость не превышала тридцати шагов. За спиной угадывались тёмные силуэты его четырёх 12-фунтовых пушек и смутные тени людей — его расчёт. Из тумара доносилось лишь тяжёлое дыхание, сдавленный кашель, да редкий, приглушённый лязг металла — кто-то в последний раз проверял шомпол.

Они стояли на назначенной позиции — на пологом склоне, который, по словам проводника из местных, должен был простреливать дорогу на деревню Лобозиц. «Должен был». Это было ключевое. Никто, включая самого капитана фон Борна, толком не знал, где именно находятся австрийцы. Разведка дозоров, высланных накануне, была отрывочной и путаной: «силы противника на высотах», «укреплённые позиции», «примерно в трёх милях». Войско шло в бой, как слепой с палкой, на ощупь.

Капитан подъехал к батарее верхом, его лошадь, нервно фыркая, возникала из тумана призрачным видением. Лицо фон Борна в сером свете зари казалось высеченным из того же туманного камня — неподвижным и холодным.