Йохан подошёл к нему, вытирая лицо грязным рукавом.

— Ни одного выбитого. Повезло.

— Не повезло, — тихо ответил Николаус. — Просто они били по нашей старой позиции. А мы ушли.

— Это тоже часть ремесла, — хрипло сказал Йохан.

К ним подъехал капитан фон Борн. Его лошадь была вся в пене, сам он казался ещё более прозрачным и хрупким, но в глазах горел холодный, усталый огонь.

— Гептинг. Доложите.

— Батарея в полном порядке, господин капитан. Потерь в людях и орудиях нет. Расход боеприпасов — около трети комплекта.

Капитан кивнул, его взгляд скользнул по измождённым лицам артиллеристов.

— Хорошая работа. Сдержали фланг. Артиллерия держалась. Молодцы. — Он помолчал, глядя на поле, усеянное телами. — Итоги подведут позже. А сейчас — приводите людей и матчасть в порядок. Возможно, ночью придётся отходить. Будьте готовы.

Когда капитан уехал, Николаус спустился с позиции вниз, к подножию склона. Ему нужно было увидеть. Не как командиру, а как человеку.

То, что он увидел, уже не было полем боя. Это была бойня. Тут не было героических поз, красиво павших солдат. Лежали скорченные, неестественно вывернутые тела. Синие прусские и белые австрийские мундиры перемешались в грязи, сливаясь в один кроваво-грязный ковёр. Воздух гудел от мух, которых привлек свежий запах крови и разорванных внутренностей. Санитары, немногие, медленно двигались между рядами, переворачивая тела, иногда останавливаясь, чтобы прикончить тяжелораненого выстрелом в висок или ударом тесака — милосердие на этом поле было таким же грубым и безличным, как сама смерть.

Николаус остановился возле молодого прусского фузилёра. Тот лежал на спине, уставившись в прояснившееся небо широко открытыми, уже мутными глазами. Ему могло быть лет девятнадцать. На его лице не было ни ужаса, ни боли — лишь глубочайшее изумление, как у ребёнка, не понявшего шутки. Из разорванного живота, прикрытого руками, сочилась алая, пульсирующая масса. Николаус почувствовал, как кислота поднимается к горлу. Он отвернулся.

Его взгляд упал на предмет, валявшийся в грязи рядом. Это была игрушка. Точнее, солдатик, грубо вырезанный из дерева. Кем-то из погибших? Или выпал из ранца? Он лежал лицом вниз, его раскрашенный синий мундирчик был вымазан в чёрной жиже.

Николаус медленно поднялся на склон, к своим орудиям. Грохот в ушах сменился звенящей, оглушительной тишиной. Победа? Никакой победы не было. Была работа. Была удача. Была эта тихая, всепоглощающая тошнота от увиденного. Он вернулся к батарее, сел на ящик с картечью, достал из кармана кусок чёрствого хлеба. Есть не хотелось. Но нужно было. Завтра могло быть хуже. А послезавтра — ещё хуже.

Он отломил кусок, стал жевать, глядя в сторону, где за холмами, в занятых австрийцами деревнях, наверное, уже зажигались огни. Там были живые люди, которые тоже ели, пили, смеялись. А здесь, на этом склоне, среди своих целых пушек и живых людей, он чувствовал себя победителем. Первый акт длинной пьесы под названием «Семилетняя война» был сыгран. Занавес не опустился. Он только начал медленно, неумолимо ползти вниз, обещая новые, ещё более кровавые сцены.

День после боя при Лобозице выдался на редкость ясным и холодным. Осеннее солнце, бледное и лишённое тепла, висело в вымытом до синевы небе, безжалостно высвечивая всё, что вчерашний туман милостиво скрывал. Стояла неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь карканьем воронья, слетевшегося на пир, да редкими приглушёнными командами. Воздух, однако, не очистился. Он был тяжёл и насыщен — смесью запахов гари, развороченной земли, разложения и едкой химической вонючки пороховой гари. Этот запах въедался в грубое сукно мундиров, в кожу, в волосы, становился частью самого существования.

Батарея Николауса стояла на той же позиции, куда её откатили во время боя. Теперь, при солнечном свете, местность открывалась во всей своей невыгодности: склон был слишком пологим, грунт — рыхлым и влажным от родников, справа — выступ, мешающий сектору обстрела. Профессиональный взгляд Николауса фиксировал эти недостатки с холодной досадой. Но приказ был — оставаться на месте до особого распоряжения.

Люди занимались тем, что всегда делают солдаты после столкновения: приводили себя и орудия в порядок с методичной, почти ритуальной обстоятельностью. Скрипели банники, вычищавшие из стволов последние следы нагара. Блестели на солнце тряпки, смоченные в ворвани, которыми натирали стальные части лафетов и ящиков. Слышался ровный, монотонный звук точильных брусков — затачивали штыки, тесаки, инструменты. Эта работа была лекарством. Она не давала мозгу обращаться к вчерашним картинам, заполняя его простыми, понятными действиями: трёшь — блестит, точишь — режет. Йохан, хмурый и молчаливый, обходил позицию, своим массивным присутствием гася любые попытки паники или разговоров.

Николаус сидел на пустом зарядном ящике, заполняя полевой журнал. Твердое перо царапало бумагу, выводя сухие, казённые строчки: «Расход: ядер — 20, картечи — 16. Повреждения материальной части: трещина на правой станине лафета орудия № 2, требует усиления накладкой. Потери личного состава: нет.» Последние слова он вывел с особой тщательностью, испытывая гордость и суеверное облегчение, как человек, прошедший по тонкому льду и не провалившийся. Он знал, что это — статистическая погрешность, случайность, которую следующий бой исправит с математической жестокостью.

Внезапно привычную лень утра сменила резкая, отточенная активность. По лагерю, словно нервный импульс по организму, пробежала волна. Замелькали адъютанты на взмыленных лошадях. Стали строиться, выравнивая шеренги, пехотные подразделения на соседнем поле. Где-то вдали, за леском, протрубили горны, подавая незнакомый, торжественный сигнал.

— Что происходит? — спросил один из молодых бомбардиров, переставая точить шомпол.

— Молчать в строю! — рявкнул Йохан, но и сам настороженно посмотрел на Николауса.

Тот уже стоял, журнал засунут за борт мундира. Он знал. Такое напряжение, такая внезапная парадность после кровавой бани могли означать только одно.

— Батарея! — его голос прозвучал резко, заставив всех вздрогнуть. — Орудия привести в идеальный порядок! Лафеты, колёса, стволы — до блеска! Люди — построиться перед орудиями! По форме! Быстро!

Суета стала целенаправленной, лихорадочной. Чистили уже вычищенное, поправляли и без того прямые линии. Николаус, надевая свою фейерверкерскую шляпу с золотым галуном, ловя отражение в начищенном медном орнаменте на орудийном стволе, чтобы проверить, не осталось ли сажи на лице.

Они выстроились — двадцать три человека в одну шеренгу перед четырьмя орудиями. Мундиры были грязны, лица осунулись, но позы — выправлены, взгляды — устремлены прямо. По дороге, ведущей через лагерь, показался отряд всадников. Не броская, парадная кавалькада, а небольшая группа, двигавшаяся быстро и деловито. Впереди, на статном, гнедом жеребце, ехал всадник в простом, без излишних украшений, синем мундире полковника прусской армии. Но осанка, манера держаться в седле — жёстко, прямо, будто стержень из закалённой стали прошёл от темени до пят, — выдавали в нём не просто полковника. Это был Фридрих II. Король.

Он приближался, не спеша, окидывая взглядом позиции. Его лицо, известное Николаусу по портретам и гравюрам, вблизи оказалось ещё более измождённым и жёстким. Глубокие складки у рта, тёмные круги под пронзительными, светло-голубыми глазами, которые не пропускали ни одной детали. Он выглядел старше своих лет, и в его лице не было ничего от триумфатора — лишь сосредоточенная, холодная усталость командира, подсчитывающего убытки после неудачного, но необходимого дела.

Король и его свита — несколько офицеров в мундирах, среди которых Николаус узнал знакомые черты фельдмаршала Шверина, — остановились перед батареей. Фридрих медленно сошёл с лошади, не глядя на подбежавшего коновода. Он подошёл к первому орудию, скользнув взглядом по расчёту, и без предисловий, сухим, отрывистым голосом, спросил у Фрица: