Николаус помолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Думал. Хочу… домой.

— У тебя же нет дома, — брякнул Фриц, и тут же спохватился, увидев выражение лица Йохана. — То есть… ты же сирота…

— Дом — это не обязательно место, где ты родился, — медленно проговорил Николаус, глядя на язычки пламени в печурке. — Это место, где тебя ждут. Где ты можешь быть не солдатом. Просто… человеком. Хочу найти такое место. Осесть. Работать. Может, семью завести.

Слова, сказанные вслух, обрели невероятную весомость. Они перестали быть тайной мечтой и стали намерением. Почти что планом.

Йохан кивнул, удовлетворённо.

— Здравая мысль. Я тоже… к родителям вернусь. В Померанию. Отец стареет, хозяйство большое. Помощь нужна. — Он помолчал, проводя большим пальцем по лезвию палаша. — Девушка там у меня была… Катрин. Не знаю, ждала ли. Напишу. Может, и дождётся.

В его грубоватом голосе прозвучала неуверенность, трогательная и неожиданная. Война украла у них не только годы, но и саму возможность нормальной жизни, любви, простого человеческого счастья. И теперь, когда призрак этого счастья показался на горизонте, они, закалённые в боях солдаты, боялись поверить в него, как дикари боятся зеркала.

— А я в Берлин! — оживился Фриц, отбрасывая в сторону иглу с ниткой. — Там теперь жизнь кипит! Король дворцы строит, торговля, ремёсла! Устроюсь подмастерьем к какому-нибудь ювелиру или часовщику. Деньги скоплю, свою лавку открою! Жениться? Ещё успею. Красивых девушек в Берлине — как голубей на площади!

Они засмеялись, и этот смех был уже не таким плоским. В нём появились ноты настоящего, живого оживления. Разговор о будущем, пусть призрачном, согрел их лучше любой печурки. Они начали делиться планами, спорить, шутить. Впервые за долгие месяцы война отошла на второй план. Она ещё была здесь, в их мундирах, в зазубренных шрамах, в привычке прислушиваться к далёким звукам. Но её власть над их мыслями пошатнулась.

На следующий день слухи достигли критической массы. В лагерь прибыл офицер из штаба с официальным, пока ещё устным, сообщением: «Ввиду ведущихся мирных переговоров в Бреслау, активные боевые действия приостанавливаются. Частям соблюдать строжайшую дисциплину, не допускать провокаций. Ожидать дальнейших приказов».

Это было почти подтверждение. Не мир ещё, но его несомненный предвестник. По лагерю прокатилась волна — не ликования, а глубочайшего, всеобщего облегчения. Солдаты не кричали «ура!». Они просто молча смотрели друг на друга, и в их глазах, уставших и потухших, зажигались крошечные, слабые огоньки. Кто-то начинал плакать, тихо, без звука, просто смахивая скупые, мужские слёзы грязным рукавом. Кто-то крестился. Кто-то просто садился на землю, опускал голову на колени и сидел так неподвижно, может, благодаря Бога, а может, просто пытаясь осмыслить невероятное: это может кончиться. Они могут выжить.

Николаус наблюдал за этим, стоя у входа в свою полуразрушенную хату. Он чувствовал то же облегчение, но окрашенное странной, щемящей грустью. Война калечила и убивала, но она же давала страшную, простую ясность: враг там, долг здесь, выживание — главная цель. Мир же был туманом, полным неопределённостей. Что он будет делать? Как жить? Смогут ли они с Анной… Нет, он не смел додумывать эту мысль до конца. Но она была там, горячая и трепетная, как тот засушенный цветок у сердца.

Вечером он не выдержал. Взял бумагу, перо, чернила (редкая роскошь, выпрошенная у писаря) и сел писать ответ. Не короткую записку, как в прошлый раз. Настоящее письмо.

Он писал медленно, тщательно подбирая слова, стараясь быть искренним, но не навязчивым. Писал о том, что слухи о мире крепнут, и в лагере все только об этом и говорят. Писал о планах своих товарищей — о Померании Йохана, о Берлине Фрица. Потом, сделав глубокий вдох, коснулся самого главного.

«…и я тоже начал думать о том, что будет после. Раньше это казалось несбыточным, как сон. Но Ваше письмо, Анна, придало мне смелости мечтать. Я не богат, у меня нет дома или земли. Но у меня есть две руки, голова, немного знаний в ремесле и большое желание начать всё заново. В мирной жизни. Я часто думаю о Бреслау. О том, что там есть люди, для которых важно знать, что я жив…»

Он остановился, перечитал. Звучало слишком прямо? Слишком… надеюще? Он не хотел пугать её, обременять своими чувствами. Но и лгать, притворяться равнодушным, он уже не мог. Он дописал:

«…Ваш засушенный цветок я храню. Он напоминает мне, что даже после самой суровой зимы приходит весна и расцветают цветы. Спасибо Вам за это напоминание. Вы делаете это мир светлее, даже когда вокруг темно.»

Молодой человек подписался: «С глубочайшим уважением и благодарностью, Николаус Гептинг». Потом сложил письмо, запечатал сургучом от пламени свечи. Завтра он отдаст его с оказией в Бреслау.

Ночью Николаус вышел под звёзды. Небо было чистым. Где-то далеко, на австрийских позициях, тоже горели огни — такие же одинокие, такие же уставшие. Скоро, возможно, они перестанут быть врагами. Просто людьми по другую сторону невидимой черты.

Он думал о петле времени, в которую попал. Из будущего пришёл одинокий старик, который искал корни. И теперь, живя в прошлом, строил планы на будущее, которое для него уже было давно минувшим. Ирония судьбы была горькой и прекрасной одновременно.

Николаус закрыл глаза и представил себе во всех деталях. Не войну и пушки. А мирное утро. Солнце в окне. Запах кофе (где бы его раздобыть?). Тихие шаги в соседней комнате. Её голос…

Это была не надежда отчаяния, но тихая, твёрдая уверенность. Война заканчивалась. А с её окончанием для него начиналось нечто новое. Движение вперёд. В неизвестное, страшное, но своё будущее. С письмом у сердца и её образом в душе, он чувствовал не тяготу долга, а предвкушение. Предвкушение жизни.

Лагерь, застывший в ожидании, напоминал огромный, запущенный часовой механизм, все шестерёнки которого ещё сцеплены, но пружина уже разжата до последнего витка. Солдаты выполняли обязанности — чистили оружие, рыли отхожие канавы, несли караул, — но движения их были призрачными, лишёнными энергии, будто они разучились вкладывать в них смысл. Война превратилась в ритуал без веры, в привычку без цели.

Воздух, напоённый запахом распустившейся сирени, свежескошенной травы и тёплого навоза, казался насмешкой. Природа жила своей полнокровной, буйной жизнью, не обращая внимания на людей, зарывшихся в землю и выстроившихся в бездушные квадраты.

Письмо Анне ушло две недели назад, и ответа пока не было. Он ловил себя на том, что при каждом шуме на дороге, при каждом появлении чужого лица в лагере, сердце делало судорожный прыжок. Николаус пытался заглушить эту томительную неопределённость работой — придумывал для расчётов новые, усложнённые упражнения, проверял логистику вплоть до абсурдной дотошности, даже начал чертить проект усовершенствования лафета для более быстрой смены позиции. Но мысль всё равно выскальзывала из-под контроля и уносилась в Бреслау, к ней.

11 июня началось как все предыдущие дни. Серая, безличная заря. Холодная каша на завтрак. Построение. Рапорт о «никаких изменений на фронте». Николаус, стоя рядом с капитаном Штайнером и чувствовал, как нервный тик подёргивает веко. Знание даты из учебника превратилось в личную, изматывающую пытку. Сегодня. Должно было случиться сегодня. Но что, если он ошибся? Что если его появление тут что-то изменило? Петля времени разомкнулась, и история пошла иным путём? Мысль о том, что война может продолжиться, что этот кошмар растянется ещё на месяцы, а то и годы, вызывала приступ леденящей, физической тошноты.

Полдень. Солнце стояло в зените, безжалостное и яркое, выжигая последние следы утренней прохлады. Над лагерем стояла ленивая, сонная муть. Даже мухи жужжали апатично. Николаус сидел в тени хлева, безуспешно пытаясь сосредоточиться на расчётах угла возвышения для стрельбы с закрытой позиции. Цифры плясали перед глазами, не складываясь в осмысленные формулы.