Николаус же, задыхаясь, выкрикнул своей шестёрке:

— Быстро! Очистка! Ствол! Колёса!

— Да мы же только что… — начал было Фриц, но встретившийся с ним взгляд старшего по орудию не оставил сомнений. Это был приказ.

Пока другие расчёты в спешке пытались зарядить орудия, вытирая грязь с рукавов, расчёт номер три лихорадочно, но без паники, работал тряпками и щётками. Курт и Петер выскребали грязь из-под колёс и с оси. Йохан и Ганс протерли ствол снаружи. Фриц начисто вытер запальное отверстие. Николаус, уже стоя у прицела, лишь кивал, его глаза бегали по орудию, выискивая упущенное пятно.

— Расчёт номер три, что за проволочки?! — рявкнул офицер, объезжавший позиции.

— Приведение орудия в боевое состояние, господин лейтенант! — чётко отрапортовал Николаус, не отрывая глаз от работы.

Офицер что-то буркнул и поехал дальше.

Прозвучала команда: «Огонь!»

Грохот разорвал воздух. Соседняя пушка выстрелила первой. Потом вторая, третья. Дым заволок холм. «Валькирия» всё ещё молчала.

— Гептинг! — зашипел Фриц, в отчаянии глядя на то, как их обгоняют.

— Молчать! Заряжай! — скомандовал Николаус. Наконец, он кивнул. Орудие было готово.

Йохан, чьи огромные руки действовали с неожиданной нежностью, вложил заряд. Фриц закатил ядро. Николаус, уже изучивший квадрант и прикинувший дистанцию, покрутил винты, поймал в прорезь прицела макет вражеского орудия.

— Пушка! — крикнул он.

— Огонь!

«Валькирия» ожила. Выстрел был чётким, сухим, без лишнего дребезжания. Отдача вкатила орудие назад по накатанным колёсам ровно на положенное расстояние. Ядро со свистом унеслось в цель и ударило в макет с глухим, удовлетворяющим стуком.

— Банник! — скомандовал Николаус.

Петер, уже не раздумывая, сунул влажный банник в дульный срез. Шипение пара. Вынул. Процесс пошёл по накатанной, отработанной до автоматизма схеме. Зарядка, наводка, выстрел. Скорость их стрельбы, которая вначале отставала, теперь неуклонно росла. Каждое движение было выверено, каждая секунда — учтена. Они работали как один организм, где Николаус был мозгом, а остальные — идеально послушными конечностями.

И тогда случилось то, что ждал Николаус, и чего боялись все остальные. У соседнего орудия, того самого, которое стреляло первым, после пятого выстрела произошла задержка. При команде «Огонь!» раздался не грохот, а глухой, утробный хлопок, и из запального отверстия повалил едкий жёлтый дым.

— Заклинило! — закричал наводчик, в ужасе отскакивая.

Сержант и несколько солдат бросились к орудию, пытаясь шомполом прочистить запал. Драгоценные минуты учения уходили. А расчёт номер три тем временем произвёл уже восьмой выстрел, и их точность отмечали офицеры в подзорные трубы.

Причина заклинивания была проста и страшна: в спешке, при заряжании, кусочек промасленной пакли от предыдущего выстрела, смешавшись с налипшей грязью, забил запальное отверстие. Грязь. Та самая грязь, которую они не успели или не захотели счистить.

Учения закончились. Их батарея получила в целом хорошую оценку, но расчёт номер три был отмечен отдельно. Офицер, тот самый лейтенант, подозвал Николауса.

— Ваше орудие стреляло ровно и без осечек. Почему?

Николаус, стоя по стойке «смирно», ответил просто:

— Орудие было чистым, господин лейтенант. И расчёт знал свои обязанности.

— Чистым… — офицер усмехнулся. — Я видел, как вы возились, когда другие уже стреляли. Думал, новобранцы трусят. Оказалось — умничают. Ладно. Запомню.

Когда они, усталые, но странно воодушевлённые, возвращались в лагерь, атмосфера в расчёте переменилась. Курт шёл, не поднимая глаз, но его угрюмость сменилась задумчивостью. Петер смотрел на Николауса с новым, почти собачьим обожанием. Ганс молча кивнул и это было красноречивее целой речи.

Вечером, когда они собрались в бараке, Фриц не выдержал.

— Ну что, профессор, — сказал он без издёвки. — Признаю. Ты был прав. Эта… чистота. Она и вправду спасает.

Йохан, сидевший на корточках и чинивший ремень, поднял голову.

— Я тоже. Думал, придирается. А вышло как.

— Это не я прав, — спокойно сказал Николаус. — Это закон. Железный, как устав. Грязное орудие — мёртвое орудие. Или убийственное. Мы все сегодня могли бы лежать рядом с той пушкой с разорванными животами. — Он посмотрел на каждого из них по очереди. — Завтра — то же самое. И послезавтра. И всегда. Пока эта война не кончится. Чистота — это не прихоть. Это — наш общий шанс увидеть завтрашний день.

Он встал и пошёл к своей койке. За спиной слышал тихий разговор.

— Слышали? «Наш общий шанс», — сказал Фриц.

— Он за нас, — глухо проговорил Йохан. — По-настоящему. Не за себя. За всех.

Курт что-то пробормотал, но уже без злобы.

С той ночи девиз «Чистота спасёт тебя в бою» стал неофициальным кредо расчёта номер три. Его не писали на лафете. Его не выкрикивали. Просто знали. И когда на следующий день, без всяких напоминаний, Петер и Ганс сами достали щётки и начали чистить колёса ещё до команды, Николаус понял — он больше не «зануда». Он стал лидером. Не по приказу, а по праву. По праву того, кто видел чуть дальше, знал чуть больше и нёс ответственность не перед начальством, а перед ними. Перед этими пятью жизнями, которые теперь были вверены ему вместе с бронзовой «Валькирией». И этот груз был тяжелее любого ядра. Но он нёс его теперь не один.

Тревога прозвучала не на рассвете, а в кромешной, угольной тьме, за час до того, как первые петухи успели бы прочистить горло. Медная труба ревела басовито и неумолимо, словно сам апокалипсис трубил сбор. Этот звук ворвался в барак не через дверь, а сквозь стены, затопив собой всё пространство, вырывая спящих из объятий короткого, тяжёлого сна.

Николаус вскочил с койки ещё до того, как сознание полностью вернулось. Тело, выдрессированное неделями муштры, действовало само: сапоги, мундир, ремень. Рядом, в кромешной темноте, слышалось сопение, ругань, глухой стук головы о притолоку. Йохан, как всегда, собирался молча и методично. Фриц, бормоча проклятия, нащупывал в темноте свою фуражку.

— Тревога! К орудиям! — голос дежурного унтера прорывался сквозь медный рёв.

Солдаты высыпали на плац. Холодный, предрассветный ветер, с ароматом прелой листвы и дыма, ударил в лицо, окончательно прогоняя остатки сна. Небо было беззвёздным, бархатно-чёрным, налитым свинцовой тяжестью. В этой тьме мелькали лишь тени, смутные силуэты бегущих к коновязям кавалеристов, плотные квадраты пехотных взводов, строившихся вокруг тускло мерцающих фонарей.

Расчёт номер три бежал к своим сараям, где в строю стояла их «Валькирия». Сердце колотилось где-то в горле, но это была не паника. Другое чувство — лихорадочное, почти болезненное возбуждение. Манёвры. Слово, витавшее в воздухе последние дни и обраставшее слухами. Не учебная стрельба, а генеральная репетиция войны. Всё по-настоящему. Кроме свинца и смерти.

Обер-фейерверкер Краузе уже ждал у ворот, его лицо в свете походного фонаря напоминало маску из старого воска — неподвижную и вещую.

— По местам! Артиллерийскому полку выступить к сборному пункту «А»! На марше соблюдать тишину и дистанцию! Первый, кто зажжёт трубку — получит шомполом по зубам!

Их орудие уже было выкачено на улицу, запряжённое шестёркой лошадей. Форейтор, угрюмый детина с лицом, изъеденным оспой, молча кивнул, крепко держа вожжи. Расчёт занял свои места: двое на передке лафета, остальные — рядом, готовые подталкивать на подъёмах или виснуть на тормозах на спусках. Николаус в последний раз провёл ладонью по холодному, покрытому влагой стволу. «Валькирия» молчала, но в её бронзовой неподвижности чувствовалась напряжённая готовность.

Колонна тронулась. Сначала медленно, с визгом не смазанных осей и фырканьем лошадей. Потом, вырвавшись за ворота гарнизона на большак, ускорилась. Движение происходило в полной темноте. Запрет на огни был абсолютным. Ориентировались по едва видным силуэтам впереди идущего орудия и на низкий, подаваемый изредка свист унтера. Глаза, привыкнув к темноте, начали различать обочину, скелеты придорожных деревьев, тёмную массу леса вдали.