Внезапно дверь корчмы с грохотом распахнулась, и на пороге появилась фигура в промокшем до нитки плаще. Это был гонец, судя по его сумке через плечо и грязному, усталому лицу. Он смахнул дождь с лица, швырнул пару монет на стойку и хрипло потребовал пива. И пока он жадно пил, стоя у стойки, выдохнул всего одну фразу, обращённую, казалось, ко всем и ни к кому:

— Говорят, в Потсдаме король проводит смотр гвардии. Готовятся к походу.

В корчме на мгновение воцарилась мёртвая тишина. Даже солдаты перестали бросать кости. Потом все заговорили разом — громко, возбуждённо, испуганно. Призрак войны, бродивший по залу последние дни, наконец обрел плоть.

Николаус медленно выдохнул. Опустил тряпку в ведро с водой и посмотрел на свои руки — сильные, рабочие руки семнадцатилетнего юноши. Они дрожали. Это была не дрожь неофита, впервые столкнувшегося с мыслью о войне. Это была мелкая, знакомая дрожь солдата перед марш-броском, когда страх, адреналин и холодная решимость смешиваются в один коктейль. Только на этот раз марш-броском будет вся его оставшаяся жизнь.

План, смутный и пугающий, рождался голове. Он не будет ждать, пока вербовщики найдут его. А найдёт их сам. Эта война, чужая борьба за чужие земли, становилась его единственным шансом. Билетом в будущее. Пусть оно и будет полное крови, палок и бесправия. Но в будущее, где он, советский солдат в душе, мог применить свои единственные навыки выживания в системе. В военной системе.

Николаус поднял ведро и понёс обратно в подсобку. Его походка была твердой. Впервые за долгое время он знал, что ему делать дальше. Будет слушать, ждать. И при первой же возможности сделает шаг навстречу своей новой, страшной и единственной судьбе — судьбе солдата Пруссии.

Прошло три дня. Три дня напряжённого ожидания, когда каждый скрип двери, каждый новый голос в корчме заставлял сердце Николауса сжиматься в комок. Он стал подобен хищнику, затаившемуся в засаде, все чувства которого обострены до предела, но чьё тело сохраняет видимость полного спокойствия. Мыл полы, таскал дрова, чистил котлы, а сам всё время был настороже, просеивая сквозь сито слуха обрывки разговоров, выискивая заветное слово — «вербовщик».

И вот, на четвёртый день, ближе к вечеру, это случилось.

Человек не вошел, а ворвался в пространство корчмы, словно пушечное ядро. Дверь отлетела с таким грохотом, что зазвенели кружки на полках. И сразу же, как по мановению волшебной палочки, гул голосов стих, сменившись настороженной, почти подобострастной тишиной.

Фигура, переступившая порог, была живым олицетворением той военной машины, о которой так много говорили. Невысокий, но приземистый и широкий в плечах, словно вытесанный из гранитного валуна, он замер на мгновение, давая всем себя рассмотреть. Его мундир — синий, с алыми отворотами и латунными пуговицами — сидел с идеальной, почти пугающей выправкой, подчёркивая каждую мышцу торса. На обветренном и жёстком, как старый башмак, лице красовался шрам — длинный, белый и кривой, пересекающий левую щёку от скулы до самого подбородка и придававший его и без того суровому облику откровенно бандитский вид. Но главное — глаза. Маленькие, светлые, холодные, как осколки янтаря, они медленно обвели зал, и под этим взглядом даже самые бравые солдаты невольно опускали глаза или отводили их в сторону. Это был взгляд оценщика, привыкшего мерить человеческую плоть в талерах и пудах пушечного мяса.

На его пряжке ремня красовался орёл. Прусский орёл. Хищная, распластанная птица, сжимающая в когтях меч и скипетр. Символ власти, дисциплины и насилия.

— Feldwebel Vogel…, — прошептал кто-то из темноты у стены с таким почтением и страхом, что стало ясно: это не просто имя, а титул и приговор в одном лице. Капрал. Вербовщик. Фогель — «Птица». Имя, идеально подходившее хищнику, сбивающему добычу для королевского гнезда.

Фогель не спеша прошёл к свободному столу в центре зала, отбрасывая на своем пути тень, которая, казалось, была тяжелее и плотнее его самого. Сапоги, покрытые дорожной пылью, стучали по каменному полу, отбивая ритм, не сулящий ничего хорошего. Он снял свою треугольную шляпу, швырнул её на стол и, не глядя, жестом, полным презрительного ожидания, потребовал пива. Хозяин, внезапно ставший юрким и подобострастным, сам понёс ему самую большую кружку.

Николаус в этот момент стоял на лестнице, протирая пыль с полок, до которых обычно никому не было дела. Его пальцы сжали тряпку так, что костяшки побелели. Вот он. Шанс. Воплощённый в виде этого жестокого, скалистого человека с глазами бухгалтера смерти. Теперь или никогда.

Он видел, как Фогель, отпив половину кружки залпом, поставил её на стол и тем же ледяным взглядом начал изучать мужскую часть заведения. Его взгляд скользнул по сгорбленным спинам крестьян, по испитым лицам стариков, по фигурам солдат — он искал свежее мясо. И его взгляд, холодный и цепкий, на мгновение задержался на Николаусе. На его широких плечах, на крепких руках, обнажённых по локоть. Взгляд был быстрым, оценивающим, безразличным. Но он его заметил.

Сердце в груди юноши заколотилось, как птица в клетке. Слез с лестницы, ноги были ватными, но шаг, по памяти тела, выверенным и твёрдым, как когда-то на плацу. Чувствовал, как на него смотрят десятки глаз. Грета, стоявшая у двери на кухню, смотрела с таким горьким, материнским пониманием, что Николаусу стало физически больно. Она едва заметно качала головой, и в этом движении было отчаяние женщины, провожающей на ту же дорогу слишком многих. Но он был глух к её предупреждениям.

Сделав глубокий вдох, в нос ударил запах пыли, пива и собственного страха, юноша медленно, но прямо направился к столу, за которым сидел Фогель. Каждый шаг отдавался в ушах громовым раскатом. Подошёл и замер, стараясь держать спину прямо, но не вызывающе.

Фогель поднял на него свои янтарные глаза. Молча. Выжидающе. Давление этого молчания было невыносимым.

— Herr Korporal… (Господин капрал…), — начал Николаус, и голос, к собственному удивлению, прозвучал достаточно твёрдо.

Фогель не ответил. Лишь медленно, с наслаждением отпил ещё глоток пива.

— Ich… ich möchte dienen. (Я… я хочу служить), — выдохнул молодой человек, вкладывая в эти слова всю свою решимость.

Только тогда вербовщик поставил кружку. Звук был оглушительным в тишине.

— So, (Так), — произнёс он. Его голос был низким, скрипучим, как ржавые петли. — Noch einer, der den Tod umarmen will. (Ещё один, желающий обнять смерть).

Он жестом велел Николаусу подойти ближе.

— Deine Legende. Schnell. Ich habe nicht den ganzen Tag. (Твоя легенда. Быстро. У меня нет целого дня).

И юноша начал. Говорил свою выученную, выстраданную историю. Николаус. Сирота. Католические земли. Пожар. Один. Ищет службы. Говорил медленно, подбирая слова, стараясь скрыть свой чужой акцент под маской просторечия и горя.

Фогель слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда Николаус закончил, вербовщик молча встал. Он был на голову ниже, но казался гигантом.

— Komm her, (Иди сюда), — бросил он и грубо схватил парня за плечо, повернув его к свету.

Начался осмотр. Унизительный, животный, стирающий последние следы человеческого достоинства. Фогель был как мясник на рынке.

Он сжал бицепсы парня своими мозолистыми пальцами, оценивая мускулатуру.

— Nicht schlecht, (Неплохо), — пробормотал он про себя.

Сгрёб его руки и заставил сжать кулаки, ощупывая костяшки.

— Harte Knochen. Gut. (Твёрдые кости. Хорошо).

Оттянул нижнее веко, заглядывая в глаза, словно проверяя лошадь на слепоту.

— Kein Fieber, (Нет лихорадки), — констатировал он.

Затем, без всякого предупреждения, грубо ткнул пальцем Николаусу в живот, чуть ниже рёбер, заставляя юношу вздрогнуть от неожиданности и боли.

— Die Milz. Gesund. (Селезёнка. Здорова).

Но самый унизительный момент был ещё впереди. Фогель, его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, сжал челюсти парня своими пальцами, заставляя открыть рот.