Но тут в дело вступили русские резервы — свежие, не участвовавшие в бою. Контратака была стремительной и яростной. Завязалась рукопашная схватка на самой вершине. Николаус, пытаясь поддержать своих, приказал бить картечью по подступам к высоте, чтобы отсечь подход русских подкреплений. Но стрельба становилась всё хаотичнее. Дым застилал всё поле, превращая день в сумрак. Связь с командованием была потеряна. Он видел лишь вспышки выстрелов в дыму, слышал нестройный грохот и всё нарастающий, сливающийся в один ужасный гул крик — крик ярости, боли и страха.

Именно в этот момент он понял, что битва проиграна. Не отдельный эпизод, а всё сражение. Прусская атака захлебнулась по всему фронту. Справа, где наступали основные силы, ситуация была ещё хуже. Пехота, попав под убийственный огонь с Большого Шпица и из болотистой лощины, где засели русские егеря, залегла и несла чудовищные потери, даже не сумев вступить в полноценный бой.

Вдруг сквозь дым к его позиции прорвался окровавленный адъютант на коне, потерявшем один глаз.

— Приказ от командира корпуса! Батарее отходить! Прикрывать отступление пехоты! Все орудия, которые можно спасти — на запад, к Третинову! Остальные — подорвать!

— Отступать? Куда? — переспросил Николаус, его мозг отказывался принимать реальность. Они никогда не отступали. Не таким образом.

— Всё пропало! — завопил адъютант, и в его голосе был чистый, неконтролируемый ужас. — Короля ранили! Армия бежит! Спасай, что можешь!

И он умчался, растворившись в дыму, оставив после себя леденящее душу прозрение. Всё. Конец. Не победа, не поражение — конец.

Хаос нарастал с геометрической прогрессией. Порядок сменился паникой. По склону мимо его позиции уже бежали, спотыкаясь и падая, солдаты — сначала отдельные, потом группами, потом целыми толпами. Они бросали оружие, срывали с себя тяжёлые ранцы, их лица были искажены животным страхом. Это было бегство. Не организованный отход, а беспорядочное, паническое бегство разгромленной армии.

— Йохан! — заревел Николаус, отыскивая своего товарища в дыму.

Тот появился, как из-под земли, его мундир был разорван, в руке он сжимал окровавленный тесак.

— Здесь!

— Выводи орудия! Первое, второе, третье — всё, что на ходу! Четвёртое и пятое — заклепать, запалы в стволы, поджечь! Шестое и седьмое… — он увидел, что лафеты шестого и седьмого орудий разбиты прямыми попаданиями, вокруг лежали мёртвые и раненые бомбардиры. — Бросаем. Помогаем раненым грузиться на передки! Быстро!

Они работали в условиях чистого ада. Русская картечь теперь била уже по отступающим, по скоплениям людей и повозкам. Свист смертоносных шариков стал звуком фона. Николаус, помогая впрячь в уцелевший лафет обезумевших от страха лошадей, видел, как неподалёку ядро сносит голову молодому офицеру, пытавшемуся остановить бегущих. Он видел, как знаменосец одного из разгромленных полков, истекая кровью, воткнул древко знамени в землю и упал рядом, обняв его. Он видел брошенные, ещё заряженные пушки, вокруг которых уже суетились русские солдаты.

Им чудом удалось вывести три орудия. Они присоединились к потоку беглецов, который катился на запад, к переправам через Одер. Это была уже не армия. Это было стадо, обезумевшее от страха. Николаус шёл пешком рядом со своими повозками. Он не оглядывался. Оглядываться было нельзя. Позади оставалось поле, усеянное синими мундирами, догорающие орудия, крики добиваемых раненых и всё, во что он верил последние двадцать лет — миф о непобедимости прусской военной машины. Она не просто была побеждена. Она была уничтожена, растоптана, развеяна по ветру вместе с пороховым дымом над кровавыми высотами Кунерсдорфа.

Только глубокой ночью, когда они оторвались от преследования и остановились в каком-то покинутом хуторе, нашлось время подвести страшные итоги. Из восьми орудий — три. Из пятидесяти человек личного состава батареи — двадцать два, включая раненых. Йохан сидел на обломке каменной ограды, безучастно глядя в темноту. Его огромное тело казалось сдувшимся, постаревшим на двадцать лет за один день. Рядом с ним сидел раненный Фриц с перевязанной головой.

Николаус стоял рядом, опираясь на уцелевшее колесо лафета. В ушах всё ещё стоял грохот, смешанный с тем диким, всеобщим воплем. Он думал не о тактических ошибках, не о карте. Он думал о том, что сегодня видел смерть не отдельных людей, а целой идеи. Идеи порядка, дисциплины, разума в войне. Кунерсдорф был торжеством хаоса, массы, слепой и страшной силы, которая смела всё на своём пути. И он, со всеми своими знаниями, расчётами, опытом, был перед этой силой так же беспомощен, как самый зелёный рекрут.

Николаус посмотрел на восток, где над горизонтом ещё висело зарево пожарищ. Там лежали десятки тысяч убитых и раненых. И среди них — надежда Пруссии на победу в этой войне. Он не знал, выжил ли король. Но знал одно: всё, что было до этого дня, закончилось. Начиналось что-то новое. Что-то более долгое, тёмное и безнадёжное. И ему предстояло пройти через это. С тремя уцелевшими пушками и с пустотой внутри, где раньше была уверенность в своём ремесле. Ремесло оказалось бессильным. Оставалась только воля — воля выжить, чтобы когда-нибудь, если очень повезёт, снова услышать тихий, мирный шелест листьев в собственном саду и забыть этот всепоглощающий рёв кунерсдорфского ада.

После Кунерсдорфа война перестала быть чередой кампаний. Она превратилась в беспощадное, изматывающее отступление, растянувшееся на месяцы. Отступали не от армии, а от самой реальности поражения. Прусские войска, разгромленные, деморализованные, но ещё сохраняющие подобие дисциплины, откатывались на запад, прикрывая Силезию. Их преследовали не только австрийские и русские авангарды, но и призраки — призраки павших товарищей, призрак национальной катастрофы и всепроникающий смрад гниющей уверенности в себе.

Для артиллерии, и без того обременённой громоздкими обозами, отступление было особой пыткой. Дороги, размытые осенними дождями, представляли собой непрерывное месиво грязи, в котором вязли повозки, орудия, люди. Николаус командовал теперь арьергардной батареей — сборным подразделением из уцелевших орудий разных полков. Их задача была проста и смертельна: прикрывать отход основных сил, занимать позиции на господствующих высотах у дорог, сдерживать натиск преследователей ровно столько, чтобы свои успели оторваться, а затем срываться с позиции и откатываться дальше, часто под огнём. Это была война на износ, война нервов и выносливости.

Одна из таких арьергардных стычек произошла в конце сентября 1759 года, у безымянной переправы через мелкую, но разлившуюся речушку. День был холодным, промозглым, с низким, свинцовым небом, с которого моросил мелкий, назойливый дождь. Батарея Николауса — четыре уцелевшие 6-фунтовые пушки — заняла позицию на бугре за развалинами мельницы. Внизу, у мостков, кипел бой: прусские гренадеры отчаянно отбивались от наседающих австрийских егерей. Всё это было знакомо до тошноты: треск мушкетов, облака белого дыма, фигурки людей, падающих в грязь.

Николаус отдавал команды монотонным, лишённым всякой эмоции голосом. Его сознание работало в суженном, тактическом режиме. Цель — скопление пехоты у моста. Картечь. Залп. Перезарядка. Он почти не видел лиц противника, только мишени.

Они сменили уже три позиции, откатываясь вслед за своей пехотой. Четвёртую заняли в редколесье, у каменной ограды заброшенного кладбища. Земля здесь была мягкой, вязкой от дождя и гнилых листьев. Орудия с трудом вкатили на место, колёса глубоко увязли. Николаус обходил позицию, указывая сектора обстрела. Он заметил, что слева, из-за холма, показались всадники — лёгкая австрийская кавалерия, гусар, видимо, пытавшихся обойти их с фланга.

— Первое и второе орудие! — крикнул он. — Разворот налево! Цель — кавалерия! Картечь! Быстро!

Расчёты засуетились, с трудом выворачивая тяжёлые лафеты на мягком грунте. В этот момент с противоположной стороны, откуда они только что отошли, грянул залп. Это была замаскированная австрийская батарея, выдвинувшаяся вперёд под прикрытием леска. Ядра с противным свистом пронеслись над головами, одно шлёпнулось в грязь в нескольких шагах, другое ударило в каменную ограду, высекая сноп искр и каменную крошку.