— Кто командовал батареей на этой позиции вчера?

Фриц, вытянувшись, выдавил:

— Фейерверкер Николаус Гептинг, Ваше Величество!

Фридрих повернул голову, его взгляд, острый и безэмоциональный, как у сокола, упал на Николауса. Тот, сделав два чётких шага вперёд, встал по стойке «смирно».

— Ваше Величество. Фейерверкер Николаус Гептинг.

Король не кивнул, не улыбнулся. Он подошёл ближе, его глаза скользили по Николаусу — от потёртых, но начищенных сапог, до лица, на котором застыла бесстрастная маска воинской дисциплины.

— Ваша батарея, фейерверкер, — начал он тем же ровным, лишённым интонации голосом, — вчера вела огонь с этой позиции?

— Так точно, Ваше Величество. Затем, после обстрела, была смещена на тридцать шагов вправо к кустам.

— Почему?

Вопрос прозвучал как выстрел. Николаус ответил так же прямо, без попыток оправдаться или приукрасить.

— Первоначальная позиция была засечена противником по огню орудий. Австрийская батарея с высот начала пристрелку. Во избежание потерь приказал сменить позицию.

— Правильно, — отрезал король. Его взгляд на секунду стал чуть менее острым, почти одобрительным. — Умение вовремя отступить на шаг — половина победы в артиллерийской дуэли. Глупец стоит насмерть и гибнет вместе с орудиями. Умный — живёт и стреляет дальше. — Он сделал паузу, изучая лицо Николауса. — Вы не молодой рекрут. Где служили раньше?

— В артиллерийской бригаде капитана Штайнера, Ваше Величество. Участвовал в кампаниях 41-го и 42-го годов.

— Под Мольвицем и Хотузицем?

— Так точно, Ваше Величество.

— Значит, видали виды, — констатировал Фридрих. Он отвернулся, подошёл к орудию, положил руку на холодный металл ствола, словно проверяя его качество. — Ваши люди стреляли метко. Особенно последние залпы картечью по кавалерии. Это спасло пехотный фланг от разгрома. Вы умеете считать дистанцию на глаз, в тумане?

Это был не комплимент. Это была констатация факта, поставленная как вопрос на экзамене.

— Считаю между вспышкой и звуком, Ваше Величество. Один удар сердца — примерно двести шагов. Плюс поправка на рельеф.

Фридрих кивнул, на его губах на мгновение дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

— Практично. Без научных заумностей. — Он повернулся к сопровождавшему его пожилому генералу. — Вот, фон Цитен, смотри. Старая гвардия. Они не из тех, кто строит глазки и ждёт наград. Они делают дело. Именно на них и держится армия. Не на блестящих адъютантах, а на вот таких вот фейерверкерах, которые знают, что пушка любит чистоту, сухой порох и вовремя поданную команду.

Он говорил это не для Николауса, а для свиты, но каждое слово било точно в цель, наполняя гордостью и странным, тяжёлым чувством ответственности, которая ложилась на плечи грузом тяжелее любых ядер.

Потом король снова посмотрел на Николауса. Его взгляд стал отстранённым, рассеянным, как будто он уже мысленно решал следующую стратегическую задачу.

— Продолжайте в том же духе, фейерверкер. Дисциплина, чистота, меткость. Это три кита. — Он махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. — Позаботьтесь о людях. И об орудиях. Они нам ещё понадобятся.

Сказав это, Фридрих II резко развернулся на каблуках и направился к своей лошади. Его свита бросилась следом. Король вскочил в седло легко, почти по-юношески, взял поводья, и через мгновение группа всадников уже отъезжала прочь, поднимая лёгкое облачко пыли.

На позиции воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в орудийных стволах. Люди стояли, не двигаясь, всё ещё загипнотизированные минутным явлением монаршей воли. Потом все разом выдохнули. Кто-то пошатнулся, снял шляпу, вытер пот со лба.

Фриц подошёл к Николаусу, хрипло прокашлялся.

— Ну, что, герой? Удостоился.

— Не герой, — тихо ответил Николаус, глядя вслед удаляющимся всадникам. — Инструмент. Он похвалил не меня. Он проверил состояние инструмента. И нашёл его удовлетворительным.

— А ты чего хотел? Объятий и слёз умиления? — фыркнул Фриц. — Король сказал «старая гвардия». Для него высокая похвала. Значит, можешь не беспокоиться — в расход бросят в самую последнюю очередь. Экономный он. Опытный инструмент зря не выбрасывает.

Николаус кивнул. Да, именно так. Никакого личного признания. Никакой человеческой благодарности. Холодная оценка функциональности, как кузнец оценивает качество клинка. И в этой безэмоциональности была своя, леденящая душу, правда. Война была ремеслом, а он — мастером. И монарх, главный заказчик, принял работу.

Вечером, когда лагерь погрузился в синие, холодные сумерки, Николаус сидел у своей палатки, чистя сапоги и мундир. В голове звучали слова короля: «Старая гвардия… на них и держится армия».

Он посмотрел на свои руки, грубые, со въевшимися в кожу следами пороха, на проступающие вены. На «старую гвардию». Ему было тридцать четыре года — по меркам этого века возраст солидный для линейного солдата, но для опытного фейерверкера — самый расцвет. И он был здесь. Не по своей воле, а по воле монарха, прославленного своими победами.

С востока, со стороны австрийских позиций, донёсся отдалённый, одинокий выстрел, а затем — тишина. Возможно, это был сигнал. Или кто-то прикончил раненую лошадь. Или просто нервный часовой выстрелил в темноту.

Николаус вошёл в палатку, лёг на жёсткую походную койку, укрылся шинелью. Закрыл глаза, но не для того чтобы спать, а чтобы в темноте под веками снова увидеть ту самую яблоню, услышать шелест её листьев. Это был его тайный, крамольный ритуал. Король мог видеть в нём часть «старой гвардии». Но для себя он был другим — человеком, который где-то далеко, за горами, за годами, за кровью, посадил дерево. И должен был вернуться, чтобы увидеть, как оно растёт. Всё остальное — дым, грохот, сухие похвалы монарха — было лишь долгим, трудным путём к этому единственному, простому итогу.

Война, как и любое живое чудовище, имела множество лиц. После оглушительного, кровавого хаоса Лобозица и холодной, пронизывающей до костей похвалы короля, она показала Николаусу своё самое нудное, изматывающее обличье — обличье осады. Если сражение было лихорадочным приступом ярости, то осада Праги, начавшаяся весной 1757 года, напоминала затяжную, гниющую болезнь, подтачивающую тело и душу медленно, неумолимо, день за днём.

Их артиллерийскую роту перебросили под Прагу в конце апреля, когда земля уже оттаяла, превратившись в липкое, вездесущее месиво. Город, знакомый Николаусу по туманным воспоминаниям поездки в Чехословакию, в далёком детстве другой жизни, как музей под открытым небом с готическими шпилями и Карловым мостом, теперь предстал перед ним в ином качестве: неприступной крепостью. Каменные стены и бастионы вздымались из весенней распутицы мрачными, серыми громадами. С Вышеграда и Градчан на них смотрели тёмные глазницы бойниц. Это была не полевая армия, которую можно разбить в маневре. Это был каменный зуб, который предстояло вырвать — методично, кроваво и долго.

Позицию для своей батареи Николаус выбрал с холодным, профессиональным расчётом. Не самое близкое расстояние к стенам, а небольшой пригорок с твёрдым, сухим грунтом, прикрытый с фланга развалинами фермы. Здесь не было риска увязнуть, здесь был хороший обзор сектора обстрела — одного из бастионов на южной стороне, носившего звучное название «Святой Иосиф». Задача была проста и чудовищна: методично, день за днём, долбить каменную кладку, проделывая брешь для будущего штурма.

Работа началась с рытья. Не окопов — целой системы земляных работ. Под присмотром угрюмых сапёров, солдаты, в том числе и артиллеристы, копали первую параллель — длинную, зигзагообразную траншею, которая должна была приблизить их к стенам, скрывая от огня защитников. Николаус, не гнушаясь, работал лопатой рядом со своими бомбардирами. Ему вспомнился замок Ландштейн, который тоже довелось осаждать, во время прошлой войны. Но Прага, в отличие от средневекового замка, была современной укреплённой крепостью.