Я предпочла не вступать с ним в спор. О социальных программах для работников и их влиянии на производительность труда здесь, похоже, еще никто не имел ни малейшего понятия. Но я мысленно пометила себе вернуться к обсуждению этого вопроса после того, как дела на фабрике пойдут на лад. Если пойдут на лад…

Управляющий проводил меня в кабинет лорда Ларкинса и принес толстую папку с бумагами.

— Здесь основные документы, ваша светлость. Скажите, если вам потребуется что-то еще, и я мигом принесу вам это.

Но сказал он это таким тоном, словно ничуть не сомневался, что я потеряю к этому делу интерес после изучения первого же документа. И даже Бэрримор, который находился в кабинете, смотрел на меня весьма скептически.

Мое внимание привлек большой шкаф со стеклянными дверцами, в котором я увидела игрушки. Наверно, это была продукция нашей фабрики. Так оно и оказалось.

И когда я с интересом посмотрела именно в ту сторону, мне показалось, что мистер Харрисон и Бэрримор переглянулись. Наверно, оба они были уверены, что я переключусь на игрушки и думать забуду о каких-то бумагах.

И они ничуть не осудили бы меня за это. Напротив, даже одобрили бы. Ведь заниматься такими скучными делами как управление фабрикой женщине было вовсе ни к чему. Так что в этом своем мнении герцог Шекли был отнюдь не одинок.

Но я не позволила себе отвлечься от документов и с решительным видом села за стол.

В самом верху папки лежал как раз тот самый договор займа, который связывал фабрику и герцога. Должно быть, управляющий понимал, что я захочу ознакомиться именно с ним.

Я прочитала текст несколько раз, чтобы убедиться, что не упустила каких-то важных деталей. Но ничего нового я там не обнаружила. Срок уплаты долга — двадцать восьмое декабря, за три дня до наступления Нового года. К счастью, в договоре не было ничего такого, что давало бы Шекли возможность затребовать свои деньги раньше этого срока.

Харрисон предложил нам с Бэрримором выпить по чашечке чаю с печеньем, но я отказалась. А вот мой дворецкий согласился, и они удалились из кабинета. А я, оставшись одна, перешла к следующему документу.

Он гласил, что Бенджамин Ларкинс и Алиса Ларкинс в соответствии с завещанием лорда Теодора Ларкинса назначались опекунами Сенди Ларкинс до достижения ею двадцати одного года или замужества, если таковое наступит раньше.

Тут я удовлетворенно кивнула. Значит, я тоже была опекуном маленькой Сенди, а в условиях, когда лорд Ларкинс отсутствовал, это было очень важно.

Далее я перешла к списку того, что принадлежало девочке и чем, соответственно, мы с лордом Ларкинсом, теперь управляли от ее имени.

Дом по адресу город Сенфорд, Набережная реки Уивер, тридцать пять.

Ювелирные украшения, перешедшие к Сенди от ее матери Элеоноры Ларкинс (их описание приводилось в отдельном документе).

Фабрика игрушек «Щелкунчик», находившаяся в Западном предместье Таунбриджа.

Когда я прочитала этот пункт, то сначала даже не полностью осознала его значение. И только когда перечитала его еще раз, изумленно охнула и отодвинула папку.

Если я всё правильно поняла, та фабрика, на которой я сейчас находилась, принадлежала вовсе не мужу Алисы Ларкинс, а его маленькой племяннице!

Мне потребовались несколько минут, чтобы переварить эту информацию. Это оказалось слишком шокирующим.

Конечно, настоящая леди Алиса об этом должна была знать, но ведь я ею не была.

Интересно, кому я могла задать дополнительные вопросы? Харрисону? Бэрримору? Но не покажется ли им странным, что я интересуюсь тем, что мне и так должно было быть известно?

Я продолжила листать документы в папке. Нашла бухгалтерскую отчетность за три года. Бухгалтерский баланс трехлетней давности был завизирован еще не Бенджамином, а Теодором Ларкинсом. Значит, в то время еще был жив отец Сенди.

Так как у Теодора не было сына, то титул лорда и фамильный особняк в Таунбрилже перешли к его младшему брату Бенджамину. А вот остальное имущество, часть которого, судя по всему, была приданым его жены Элеоноры, отошло его маленькой дочери.

Судя по балансу, финансовое положение фабрики три года назад было вполне стабильным. Была, пусть и не большая, но прибыль. А вот с тех пор, как за управление предприятием взялся Бенджамин, ситуация заметно ухудшилась.

Хотя объемы производства были прежними. И та же ярко выраженная сезонность, когда к новогодним праздниками продажи возрастали.

Добралась я и до банковских документов. Обратила внимание на то, что лорд Ларкинс несколько раз за последние месяцы получал в банке крупные суммы денег в те дни, когда никакой выплаты жалованья не было. А вот каких-либо отчетов о том, на что именно были потрачены эти деньги, я не обнаружила.

И потому, когда в кабинет вернулся мистер Харрисон, я задала ему именно этот вопрос:

— Скажите, сэр, а куда шли те деньги, что мой муж снимал со счета фабрики?

И я ткнула пальчиком в выписанные на листочек суммы.

Сказать, что управляющий был изумлен, значило ничего не сказать. Он посмотрел на меня так, словно на этом листочке я как минимум доказала теорему Ферма.

— Простите, миледи, но, боюсь, я не смогу ответить вам. Я никогда не задавал подобного вопроса ни лорду Теодору, ни лорду Бенджамину. Мне казалось, что это недопустимо.

Ну, разумеется, он считал неловким задавать такой щекотливый вопрос. Это мне даже было вполне понятно. Но я всё-таки покачала головой.

— А вам не приходило в голову, что это совершенно разные ситуации? Лорд Теодор был полноправным хозяином фабрики, а лорд Бенджамин — всего лишь опекун ее хозяйки.

— Вы полагаете, миледи, что вам муж мог делать что-то во вред своей племяннице? — теперь он смотрел на меня почти с ужасом.

Возможно, я была слишком категорична, и на самом деле муж леди Алисы был не мошенником, а всего лишь плохим бизнесменом, который испугался того, что его управление довело фабрику до банкротства, и сбежал, лишь бы не встречаться с герцогом Шекли и разгневанными рабочими.

Но почему-то я была почти уверена, что дела фабрики пошли хуже именно потому, что Бенджамин стал злоупотреблять своим положением.

Но и в том, и в другом случае именно лорд Ларкинс был ответственен за то, что фабрика была почти разорена. И я не собиралась заботиться о его репутации, скрывая эти неприглядные факты.

— Я не знаю, сэр, — честно признала я. — Но я понимаю, что до тех пор, пока мой муж не вернется в Таунбридж, заниматься делами фабрики должны будем мы с вами. И нам нужно сильно постараться, чтобы к следующей неделе нам снова не пришлось оправдываться перед рабочими за то, что им не было выплачено жалованье. Но пока я еще слишком плохо понимаю, что именно мы должны сделать. Я хотела бы завтра пройтись по производственным помещениям и познакомиться с продукцией нашей фабрики.

Сначала я хотела сказать, что хочу познакомиться с коллективом предприятия, но не стала этого делать. Наверняка это тоже показалось бы управляющему странным. А оценить условия труда я смогу и во время экскурсии по фабрике. Что же касается заработной платы, то я и сама понимала, насколько она была невелика.

Возможно, мне следовало заняться этим прямо сегодня, но от работы с документами у меня разболелась голова, да и чувство голода уже напомнило о себе. Так что я решила вернуться домой и после обеда полистать подшивку местных газет. Жаль, что здесь еще не было интернета, и искать в статьях упоминание о лорде Ларкинсе нужно будет вручную.

Обратный путь до дома мы с Бэрримором проделали в молчании. Я слишком устала, чтобы разговаривать. А дворецкий, кажется, был слишком поражен тем, что он увидел на фабрике.

Обедать мне пришлось в одиночестве, потому что Сенди и мисс Коннорс, не дождавшись меня, уже поели. Я попросила горничную выставить на стол только тарелку супа и чай с пирогом, но она сказала, что всё уже накрыто.

Еды на столе было слишком много для того немногочисленного общества, что было сейчас в доме, и это напомнило мне о том, что мне следует проанализировать и наши хозяйственные расходы. Всё, что зарабатывает сейчас фабрика, пойдет на уплату кредиторской задолженности. А на что мы будем содержать наш дом?