Внезапно пленник дернулся.

Это был спазм такой силы, что Игната и дружинников мотнуло в стороны. Суставы пленника хрустнули. Он выгнулся дугой, закинув голову к звездному небу.

И заговорил.

Четко. Громко. Чужим, высоким, лишенным интонаций голосом. Словно кто-то говорил через него, используя голосовые связки как инструмент.

— Вы сожгли оболочки. Вы сломали лед. Но вы не тронули Корень.

Все замерли. Даже ветер стих.

— Корень растет, — вещал мертвый голос. — Он под Камнем. Он глубоко. Он под Вами. Мы слышим стук ваших сердец. Вкусно…

Тело снова сотрясла судорога, и он обмяк, повиснув на руках державших его мужчин. Изо рта потекла густая, темная слюна.

Повисла гробовая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Игната.

Из густой тени крыльца, опираясь на посох, беззвучно вышел Дьяк Феофан. Он тоже был на пиру, но, как всегда, пил воду и всё видел.

— «Корень растет»… — проскрипел он задумчиво, подходя ближе. — «Вкусно»…

Он цепко, без страха оглядел обмякшее тело.

— Это не бред, Воевода. Это послание.

Дьяк повернулся к Марине. В его глазах светился холодный, аналитический интерес вивисектора.

— Ты, лекарка, говорила про «разум», который можно обмануть. Кажется, этот несчастный — их сосуд. Глашатай.

Глеб посмотрел на пленного, потом перевел взгляд на частокол, за которым чернел бесконечный зимний лес.

— В темницу его, — приказал он ледяным тоном. — В поруб. В самую глубокую яму.

Он посмотрел на Кузьму.

— Охране уши воском залепить наглухо. Ни с кем не говорить. Еду спускать на веревке. Если начнет шептать — бить в колокол.

— Слушаюсь, — прошептал бледный Кузьма.

— Уведите.

Когда пленника уволокли, оставляя на снегу борозды от ног, Глеб повернулся к Марине и Дьяку.

Лицо Воеводы было жестким. Хмель выветрился без остатка.

— Пир окончен, — сказал он. — Игнат, готовь кузницу. Марина, готовь свои яды. Феофан, пиши в Москву, но так, чтобы паники не было.

Он поднял голову к черному небу, где среди звезд угадывалась хищная тень надвигающейся ночи.

— Мы выиграли бой. Мы отбили атаку. Но, кажется, война только началась.

Марина поплотнее закуталась в шаль.

Утро ударило по глазам безжалостным, ослепительно-белым февральским солнцем.

Марина застонала, натягивая колючее шерстяное одеяло на голову.

Вчерашний день казался галлюцинацией, бредом воспаленного сознания. Бешеная гонка на санях сквозь тьму, горящие горшки с напалмом, нечеловеческий вой Белых в лесу… А потом — резкий переход в тепло: душная гридница, жирная свинина, запах пота и крепкий, сладкий ставленый мед, который пили за «огненную ведьму».

Голова гудела. Не сильно, но назойливо, словно там поселился маленький кузнец, который лениво постукивал молоточком по вискам.

В избе было подозрительно тихо.

Марина спустила ноги с лавки. Холодно. Пол ледяной — за ночь печь остыла.

— Дуня? — хрипло позвала она.

— Туточки я, матушка.

Дуняша сидела у окна, ловя зимний свет, и штопала тот самый мужской тулуп, в котором Марина вчера воевала. Вид у служанки был торжественный, просветленный и немного испуганный. Словно она штопала ризу святого, а не рваную овчину.

— Ивашка где?

— На дворе. Геройствует.

Дуняша хихикнула, откусывая нитку.

— Собрал пацанов соседских, вооружил палками и рассказывает, как мы нечисть гвоздями били. Брешет, поди, в три короба. Говорит, он лично главному Белому факел в пасть сунул.

— Пускай брешет, — усмехнулась Марина, чувствуя, как трескаются губы. — Пиар нам не повредит. А Афоня?

— Спит. Намаялся, защитник наш. Под печкой храпит, аж пол дрожит.

Марина подошла к умывальнику. Разбила тонкую корочку льда в кувшине, плеснула в лицо ледяной водой.

Кожа отозвалась шоком, но мысли прояснились.

В зеркале (начищенном медном тазу) отразилась женщина с темными кругами под глазами, всклокоченными волосами и бледной кожей.

«Краше в гроб кладут, — подумала она. — Но главное — живая».

Организм требовал одного.

Кофеина.

Мед и сбитень — это хорошо для души, но чтобы запустить мозг криминалиста и бизнес-леди, нужен жесткий допинг.

Марина подошла к своему заветному ларю. Отперла висячий замок ключом, который теперь висел на шее вместе с нательным крестиком и иконкой от Евдокии.

Достала кожаный мешочек Рустама.

Он стал пугающе легким.

Марина взвесила его на ладони. Зерен оставалось на неделю, если пить самой в режиме жесткой экономии. И на три дня, если угощать Глеба (а не угощать его она уже не могла).

«Ничего, — подумала она, закрывая ларь. — Экономить будем на еде. На дровах. На сне. Но на мозгах экономить нельзя».

Она молола зерна сама, маленькой ручной мельничкой, которую сделал Игнат по её чертежам. Этот звук — хрр-хрр-хрр — действовал как медитация. Перемалывание проблем.

Запах поплыл по избе.

Горький, густой, дымный, с нотками шоколада и южной ночи. Запах нормальной жизни посреди средневекового выживания.

Дуняша повела носом.

— Опять зелье свое варишь, матушка?

— Лекарство, Дуня. От глупости и страха. Самое сильное.

Марина поставила джезву на угли в печи.

Пенка поднялась шапочкой. Темной, плотной, тигровой.

Раз. Осела.

Два. Осела.

Три. Готово.

Она перелила густую, черную жидкость в любимую глиняную чашку. Сделала первый глоток.

Горечь обожгла язык, тепло разлилось по пищеводу, ударило в мозг мгновенной ясностью. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, забилось ровно и сильно.

Мир перестал качаться. Картинка стала четкой.

— Так, — сказала она уже другим, деловым тоном, ставя чашку на стол. — План на день. Ивашку снять с забора, пусть дров наколет, а не языком мелет. Тебе — прибраться, отмыть сажу с моей одежды, платье синее почистить. А мне…

В дверь постучали.

Не как вчера — ударом приклада. И не как соседи.

Постучали тихо, интеллигентно, но властно. Тяжелым деревянным посохом. Три удара. Пауза. Удар.

Марина напряглась, инстинктивно пряча чашку с кофе за спину (сработал рефлекс: не делиться последним ресурсом).

— Войдите!

Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара.

На пороге стоял Дьяк Феофан.

При свете дня, без своей шубы, в строгом темном кафтане, он выглядел еще более серым, сухим и опасным, чем ночью. Он казался вырезанным из старого пергамента. Одет безупречно, ни пылинки, в руках — свернутый в трубку свиток.

Он шагнул внутрь, оглядел избу цепким взглядом, задержался на Марине. Потянул носом воздух.

— Кофеем балуешься, Марина-свет-Игнатьевна?

Он впервые назвал её по отчеству. И в его устах это звучало не как вежливость, а как повышение в звании. Признание заслуг.

— Голову лечу, Феофан Игнатьевич, — спокойно ответила Марина, возвращая чашку на стол. — После вчерашнего гудит. Будете?

— Воздержусь. От него сердце скачет, а мне волноваться вредно. Я человек казенный, мне покой нужен.

Дьяк прошел к столу и сел на лавку без приглашения. Хозяин города.

— Дела у нас, Марина. Государственные.

— Пленник? — Марина села напротив, обхватив чашку ладонями, чтобы согреться.

— Он самый. Тверской наш… «гость».

— Очнулся?

— Очнулся. Глаза открыл, сидит, в стену смотрит.

— Говорит?

— Нет. Рисует.

Дьяк медленно, с легким шелестом развернул свиток, который принес с собой.

— Я велел ему угля дать и бересты. Думал, имя свое напишет, или число «Белых», или карту засады нарисует. А он вот…

Он положил бересту перед Мариной.

Марина посмотрела на рисунок, и остатки сна слетели окончательно. Кофе в желудке превратился в лед.

Это были не каракули сумасшедшего. Не хаос линий.

Это была схема.

Геометрически правильная, сложная, пугающая структура. Множество тонких линий расходились из центра, переплетались, создавали узлы, ветвились, уходили за край бересты.