Глеб кивнул. Он хотел сжать кулак, ссыпать зерна в поясной кошель, но Марина перехватила его руку.

— Нет.

Её пальцы — тонкие, белые — коснулись его запястья.

— Там монеты, огниво, табак. Испортят запах.

Она взяла со стола маленькую кожаную ладанку — мешочек на шнурке, в котором обычно носили ладан или щепоть родной земли. Сама, своими руками, пересыпала зерна внутрь. Зернышко за зернышком. Затянула шнурок. Подошла к нему вплотную.

Глеб не шелохнулся. Он замер, словно зверь, который боится спугнуть добычу. Его дыхание стало тяжелее, глубже. Марина чувствовала, как от его тела, сквозь холод волчьей шкуры, идет жар. Она потянулась к его поясу. Там, рядом с рукоятью охотничьего ножа, она начала привязывать этот крошечный мешочек. Её пальцы касались его бедра, путались в жестком мехе тулупа, затягивая узел.

Глеб смотрел на её склоненную голову, на пробор в темных волосах, на беззащитную шею. Его руки, висящие вдоль тела, сжались в кулаки. Ему стоило огромных усилий не коснуться её. Не прижать к себе. Не зарыться лицом в эти волосы, пахнущие не дымом, а чем-то сладким, забытым. Это привязывание ладанки было интимнее, чем любое объятие. Она вручала ему свою мечту.

— Это твой компас, — прошептала Марина, не поднимая головы, завязывая последний узел. — Пока этот запах с тобой — ты помнишь дорогу назад.

Глеб медленно поднял руку. Накрыл её ладонь своей. Его рука была горячей, шершавой, тяжелой. Он не сжал её пальцы, а просто накрыл их, останавливая. Фиксируя момент. Секунда. Две. Вечность. Тишина в избе стала плотной, звенящей. Было слышно, как бьется жилка у неё на шее.

— Я найду, — произнес он низким, вибрирующим голосом. — Я землю переверну, я с сурожан шкуру спущу, но привезу тебе твое зерно. Твоя мельница не остановится, Марина. Я не дам.

Он медленно, с неохотой убрал руку. Шагнул назад. К порогу. Ему нужно было уйти сейчас. Сию секунду. Иначе он останется. А остаться — значит, предать долг, запятнать её и себя. У самой двери он обернулся.

Взгляд его скользнул по её фигуре, закутанной в шаль, по губам, которые она невольно приоткрыла. В этом взгляде был голод. Древний, темный голод.

Он поднял руку. И, не касаясь, провел пальцем в воздухе, повторяя контур её щеки, скулы, подбородка. Этот жест — прикосновение без касания — обжег Марину сильнее огня.

— Жди, — бросил он коротко, словно приказ. — Я вернусь.

Дверь скрипнула. Удар ветра, вихрь снега в лицо — и он исчез в ночи, растворился в метели.

Марина осталась стоять посреди пустой избы, прижимая ладонь к щеке, которую он так и не посмел тронуть, но след от которой горел огнем.

Утром двор «Черного Солнца» преобразился. Хаос из бочек и мешков исчез, словно его и не было. Теперь это место напоминало логистический центр перед отправкой критически важного груза. На широком столе, вынесенном под навес, лежали ряды свертков.

Геометрия войны. Ничего лишнего.

Марина, закутанная в теплую шаль поверх своего вишневого платья, проводила финальную приемку.

— Вощанка держит? — спросила она, вертя в руках плотный брикет.

— Как камень, матушка, — отозвалась Дуняша. У нее были красные глаза от недосыпа, но движения — четкие и быстрые. — Мы в три слоя воском пропитали. Хоть в реку роняй — внутри сухо будет.

Марина кивнула. Это было её главное технологическое внедрение. Герметичная упаковка.

Пряники-козули были завернуты в промасленную холстину. Но главным ноу-хау были маленькие кожаные кисеты, туго затянутые вощеным шнуром. Внутри — смесь молотого в пыль жареного корня и сахарной пудры. «Растворимый кофе» образца 14… какого-то там года.

— Проверяем комплектность, — бормотала Марина. — Один кисет, три пряника. Энергетическая ценность — 2000 калорий. Срок хранения — вечность.

Тишину утра разорвал хруст снега. Во двор въехали всадники. Десять человек. Элита. Личная гвардия воеводы. Они не были похожи на лубочных богатырей в сияющих латах. Это были профессионалы войны: в темных, потертых, но крепких кольчугах, в шлемах без лишних украшений, с лицами, обветренными до цвета старой коры.

От них пахло железом, мокрой кожей, конским потом и опасностью. Впереди, на огромном вороном жеребце, возвышался Глеб. Он осадил коня в метре от стола. Животное фыркнуло, выпустив два столба пара.

— Готово? — спросил воевода. Коротко, без приветствий. Время любезностей закончилось.

— Готово, — так же коротко ответила Марина. — Три мешка. Упаковано порционно. Один сверток — один день марша на человека.

Она взяла один комплект и протянула ближайшему всаднику — мрачному типу со шрамом через всю щеку. Тот принял сверток недоверчиво. Развязал кисет. Сунул нос внутрь.

— Это что за пыль черная? — прорычал он, глядя на Марину как на отравительницу. — Землю жрать велишь, ведьма?

Марина выдержала его взгляд спокойно.

— Это не земля, боец. Это топливо.

— Чего? — не понял тот.

— Инструкция по применению: кружка кипятка, ложка порошка. Размешать. Пить, когда глаза слипаются, ноги не идут, а враг близко. Действует четыре часа. Усталость снимает, злости добавляет.

Воин хмыкнул, собираясь вытряхнуть «землю» на снег.

— Отставить, — голос Глеба хлестнул как кнут. Воин замер. — Жрать будешь, что дали, Рябой. Я пробовал. Работает. Грузите.

Возражений больше не было. Дисциплина в «Десятке» была железной. Воины спешились, быстро и молча распихивали плотные, удобные свертки по седельным сумкам. Они оценили упаковку — ничего не гремит, места не занимает. Профессионалы уважают эргономику. Через пять минут двор опустел.

Глеб остался единственным, кто возвышался над толпой. Он посмотрел на Марину сверху вниз. Между ними повисла тишина.

Вокруг суетилась Дуняша, собирая пустые корзины, где-то кукарекал петух, но для них двоих мир сузился до взгляда глаза в глаза. Он уходил. Надолго. Город оставался без сильной руки.

— Город на тебе не висит, — произнес Глеб тихо, наклонившись к луке седла. — Дьяки справятся с бумагами. Но… приглядывай.

— За кем? — уточнила Марина.

— За Домом, — он не сказал «за женой», но Марина поняла. Евдокия. — И за порядком. Потап притих, забился под веник, но крысы в подполье не спят. Если почуют слабость — вылезут.

— Не вылезут, — Марина поправила шаль. — А вылезут — мы им хвосты прищемим.

— Чем? Пряником? — усмехнулся Глеб, но глаза его оставались серьезными.

— И пряником тоже. Иди спокойно, Глеб. Тыл прикрыт.

Он кивнул. Один раз. Потом тронул поводья.

— Пошел! — гаркнул он своим людям.

Отряд, взметая снежную пыль, рванул со двора. Грохот копыт удалился, затих, растворился в утренней серой дымке. Ворота остались открытыми.

Марина стояла на крыльце, глядя на пустую дорогу.

Холод пробирался под шаль. Она чувствовала странную пустоту внутри — как будто из механизма вынули главную пружину. Но вместе с пустотой приходило и другое чувство. Холодное, тяжелое, как кошель с серебром. Ответственность.

Она медленно повернулась к Дуняше, которая замерла с корзиной в руках, глядя вслед уехавшим защитникам.

— Ну что, Дуняша, — сказала Марина, и голос её звучал жестче, чем обычно. — Начальство уехало в командировку. Закрывай ворота.

День после отъезда Глеба был тихим. Марина сидела за столом, пересчитывая серебро. Тяжелые, неровные монеты приятно холодили пальцы. Это был кэш-флоу. Кровь бизнеса. Она складывала их в столбики. Десять. Двадцать.

Тук-тук-тук.

Стук в дверь был не просящим, но и не разбойным. Он был сухим, казенным, настойчивым. Так стучат люди, у которых есть право входить без приглашения. Дуняша метнулась открывать. В избу вошел подьячий Гаврила. Человек-функция. В засаленном, лоснящемся на локтях кафтане, с жидкой козлиной бородкой и бегающими, маслянистыми глазками. Под мышкой он сжимал скрученный в трубку пергамент. За его спиной топтались два стражника с алебардами — для веса.