— Наливай, хозяйка!

— Давай свой перец! Мы не Потап, мы сдюжим!

Марина повернулась к бледной, сползающей по стене Дуняше.

— Вставай, Дуня. Сегодня у нас аншлаг.

Едва за Потапом захлопнулась дверь, атмосфера в избе качнулась маятником обратно.

Боевой кураж схлынул, оставив после себя запах пролитого «Зверобоя», мокрой шерсти и тяжелое, мужское сопение. Рыжий и его ватага, утирая пот рукавами, прихлебывали из глиняных кружек, с уважением и опаской косясь на хозяйку.

Вдруг дверь снова отворилась.

Не с ударом, не с пинком, а с долгим, торжественным скрипом, впуская клуб морозного пара.

— Опять? — напрягся Рыжий, хватаясь за тяжелую кружку как за кастет.

— Нет, — тихо сказала Марина, не отрывая взгляда от порога. — Это не война. Это гости.

В избу вплыла Звезда.

Это была хитрая конструкция из старого, прокопченного решета, насаженного на длинный шест. Дыры в решете были заклеены промасленной цветной тряпицей — красной, синей, желтой. Внутри дрожал живой огонек церковной свечи.

Мальчишка-звездарь крутанул палку, и решето завертелось. Разноцветные лучи, тусклые, таинственные, заплясали по закопченным бревенчатым стенам, по лицам суровых мужиков, по медным бокам кофейников.

Следом ввалилась гурьба.

Дети. Человек семь, мал мала меньше. Закутанные в материнские платки крест-накрест, в безразмерных зипунишках, подпоясанных простыми веревками. Носы у всех красные, как клюква, глаза — как блюдца.

В центре топталась «Коза» — вихрастый пацан лет десяти в вывернутом наизнанку полушубке и с привязанными к шапке деревянными рожками.

Они не испугались ни хмурых мужиков, ни странных запахов. В эту ночь у них была охранная грамота самого Неба.

Тоненький, чистый голос затянул, перекрывая гул печи:

— Коляда, Коляда!

Ты подай пирога!

Блин да лепешку

В заднее окошко!

Хор подхватил, звеняще и радостно, вразнобой:

— Не дашь пирога — мы корову за рога!

Не дашь хлеба — стащим с неба!

Не дашь ломтик — сломаем калитки!

Вдруг «Коза» закатила глаза, нелепо взмахнула руками и мешком повалилась на пол, прямо в солому, принесенную мужиками на сапогах.

Дети взвыли притворно-жалобно, переигрывая изо всех сил:

— Ой, Коза упала! Пропала Коза!

— Надо ей сала, чтоб она встала!

— И сладостей мешок, чтоб пошел впрок!

Марина смотрела на них, прислонившись к стойке.

Грязные. Пропахшие едким дымом курных изб. С обветренными до трещин щеками.

Но в их глазах отражался вращающийся огонек свечи. И в этом было столько настоящей, древней магии, что у Марины перехватило горло.

«Вот он, — подумала она. — Мой самый честный электорат. И самое строгое жюри».

Она наклонилась под стойку и достала заготовленные с вечера берестяные короба.

— А ну-ка, — громко сказала она, выходя в центр зала. — Расступись, народ. Будем Козу с того света подымать.

Она присела на корточки перед «мертвой» Козой. Открыла коробку.

Запахло так, что даже Рыжий вытянул шею, забыв про свой «Зверобой». Жженый сахар, гвоздика, корица. Запах богатства, тайны и далеких стран.

Марина достала черный пряник в форме солнца с белыми лучами глазури.

— Это не просто пряник, — сказала она серьезно, глядя в хитро приоткрытый глаз пацана. — Это «Козуля». Волшебный корень. Кто съест — тот за зиму на вершок вырастет и хворать не будет. Слово даю.

«Коза» тут же «воскресла», схватила пряник черной от сажи ручонкой и, забыв про роль умирающего лебедя, вонзила в него зубы.

Остальные дети облепили Марину, как воробьи крошку хлеба. Каждому в ладонь лег черный, глянцевый диск.

— Ой… — прошептала девочка в огромном платке, лизнув белую полоску глазури. — Сладкое! Как мед… ой, матушка!

Она замерла.

— Жжется!

Они кусали твердое тесто.

Для детей, чьим пределом мечтаний была пареная репа или морковь в меду по праздникам, этот сложный, пряный вкус был как взрыв.

— Кусается! — восторженно взвизгнул мальчишка со Звездой. — Пряник кусается!

— А потом греет! — подхватил другой, прижимая руку к животу под зипуном. — Внутри как печка маленькая топится!

Марина улыбалась. Она видела, как расширяются их зрачки. Это был первый контакт.

Имбирь и перец делали свое дело — запускали кровообращение и выработку эндорфинов.

— Спасибо, тетенька! Спасибо, вдова! — посыпалось со всех сторон.

Звезда снова завертелась, рассыпая цветные блики по стенам. Дети, пряча недоеденные сокровища за пазуху (домой, показать, растянуть удовольствие!), с шумом и гамом выкатились наружу, оставив дверь приоткрытой.

Их звонкий смех еще долго висел в морозном воздухе вместе со звоном колокольчика.

Рыжий шумно отхлебнул из кружки, глядя на закрывшуюся дверь. Лицо его размякло.

— Ну ты, мать, даешь… — протянул он с умилением, которое безуспешно пытался скрыть за ворчанием. — Им же теперь репа в горло не полезет после такого. Избаловала. Где ж они тебе потом таких пряников возьмут?

Марина вернулась за стойку, смахнула тряпкой несуществующую пылинку и подмигнула ему:

— Я ращу тех, кто будет помнить этот вкус, Рыжий. Это называется «игра в долгую». Вкус детства не забывается.

Она посмотрела на опустевшую коробку.

— А теперь, мужики, — голос её стал деловым. — Праздник праздником, а лавка рухнула. Кто чинить будет? За пряник?

Мужики переглянулись и захохотали.

— Да за такой пряник, хозяйка, мы тебе хоромы срубим! А ну, подай молоток!

Утро после Коляды выдалось ослепительным. Солнце, отраженное от сугробов, било в окна, высвечивая каждую пылинку.

Впрочем, пылинок не было. Дуняша, одержимая демоном чистоты (или страхом перед хозяйкой), еще до рассвета выскребла пол ножом и песком. Никаких следов вчерашнего погрома, рассыпанного овса и соломы. Воздух в избе был свежим, с тонкой, праздничной нотой остывшей гвоздики и воска.

Марина сидела за столом в своем старом шерстяном платье, сводя дебет с кредитом на грифельной доске.

— Минус одна глиняная кружка, — бормотала она, чиркая мелком. — Минус полмешка овса на уборку. Плюс… — она посмотрела на мешочек с медью и серебром, вырученный вчера. — Плюс репутация, которую не купишь ни за какие деньги. ROI* зашкаливает.

(ROI — возврат инвестиций).

В дверь постучали. Не робко, но и не по-хозяйски. Быстро, дробно.

Дуняша открыла.

На пороге стоял мальчишка-подмастерье от портного Изяслава. Нос красный, шапка набекрень, дышит тяжело, словно бежал всю дорогу.

— Вот! — выпалил он, протягивая сверток, завернутый в грубую, но чистую холстину. — Хозяин велел кланяться. Всю ночь шили, глаза ломали, чтоб к празднику поспеть, как уговорено было. Срочность, говорит, оплачена.

Марина кивнула. Она достала из мешочка серебряную чешуйку.

— Держи на пряник, гонец. Изяславу передай: если швы ровные, будет ему постоянный заказ.

Мальчишка схватил монету, шмыгнул носом и исчез в морозном облаке.

Марина положила сверток на стол. Аккуратно, как хирургический инструмент, разрезала бечевку ножом. Откинула холстину.

В избе словно стало темнее, весь свет впитала ткань.

Сукно. Плотное, фламандское, тяжелое. Цвет — не просто красный. Это был цвет густой вишни, цвет венозной крови, цвет дорогого вина в церковной чаше. По краю высокого ворота-стойки и узких рукавов шла тусклая, благородная золотая тесьма.

— Ох… — выдохнула Дуняша, замерев с тряпкой. — Царское…

Марина взяла вещь в руки.

Это был не бесформенный мешок. Это была телогрея нового образца. Приталенная, строгая, без лишних украшений.

Она ушла за льняную занавеску.

Сбросила старое, надоевшее платье.

Тяжелая ткань легла на плечи.

Ощущения изменились мгновенно. Старая одежда заставляла сутулиться, прятаться, быть «бедной вдовой». Эта вещь диктовала осанку. Жесткий воротник поддерживал подбородок. Приталенный силуэт (неслыханная дерзость!) собирал фигуру, превращая её в натянутую пружину. Узкие рукава плотно облегали руки, не мешая работе.