Но мозг, замороженный ужасом и холодом, выдал: «Здесь прошлый век. Здесь нет администрации».

Горло перехватило спазмом. Ледяной воздух обжег легкие. Она смотрела на мужика. Он смотрел на неё.

Марина разлепила побелевшие губы. Голос вышел скрипучим, жалким, совсем не похожим на её собственный:

— Тепло… — выдохнула она. И добавила, чувствуя, как колени подгибаются: — Пусти.

Мужик перехватил лопату, выставляя черенок вперед, как рогатину на медведя.

— Чур меня! — выплюнул он, пятясь к воротам. Глаза у него были белые от страха, зрачки расширены. — Изыди, окаянная! Не пущу!

Собака рвалась с цепи так, что будка ходила ходуном. Хрип, смешанный с лаем, глушил мысли.

Марина стояла, чувствуя, как холод просачивается сквозь подошвы, поднимается по голеням, превращая ноги в ледяные столбы. У неё оставалось, может быть, минут десять до того, как она просто упадет в сугроб и заснет. Она подняла руку — тяжелую, неповоротливую в рукаве тулупа — и указала на поленницу, присыпанную снегом у стены сарая.

— Дрова… — прохрипела она. Язык еле ворочался. — Мне нужны… дрова.

— Прочь! — рявкнул мужик. Он махнул лопатой, рассекая воздух в полметре от её лица. — Прочь пошла, Мара! Нет тебе тут места!

Марина поняла: он не слышит. Для него она — не женщина, которой нужна помощь. Она — беда. Чудище из леса.

«Нужно платить. Сейчас. Или я сдохну».

Она поднесла правую руку ко рту. Зубы вцепились в кончик кожаной перчатки. Кожа была мерзлой, соленой. Марина дернула головой, стягивая перчатку.

Воздух ударил по обнаженной кисти, как кипяток. Пальцы мгновенно покраснели, потом начали белеть.

Она потянулась к левому уху. Мелкая моторика умерла первой. Пальцы были как чужие, ватные сосиски. Она нащупала серьгу. Золотая дорожка с фианитами. Подарок самой себе на закрытие квартала. Английский замок — надежный, тугой. Слишком тугой.

Она давила на швензу. Палец соскальзывал. Ногтей она не чувствовала. Марина зарычала от бессилия и боли. Она рванула серьгу вниз, не расстегнув.

Острая боль в мочке уха отрезвила. Что-то теплое — капля крови — потекло по шее и тут же остыло. Щелк. Замок поддался.

Марина шагнула к мужику, вытянув вперед красную, дрожащую ладонь. На ней, в лучах холодного зимнего солнца, горело золото. Это было не то тусклое, мягкое золото, к которому привыкли здесь. Это было фабричное золото 585-й пробы, идеально отполированное, гладкое, как ртуть. Камни — искусственные кристаллы машинной огранки — вспыхнули нестерпимым алмазным блеском.

Мужик замер. Лопата опустилась. Он смотрел на маленькую блестящую вещь, как завороженный. Страх в его глазах боролся с чем-то древним и жадным.

— На, — выдохнула Марина. — Бери.

Она сделала шаг. Он не отступил. Грязная, грубая рука в дырявой варежке метнулась вперед, как змея.

Он схватил серьгу. Марина почувствовала шершавую шерсть его рукавицы, царапнувшую её ладонь.

Мужик поднес добычу к глазам. Прищурился. Золото исчезло в его кулаке.

— Дрова… — напомнила Марина, сжимая пустую руку в кулак, пытаясь вернуть чувствительность.

Мужик зыркнул на неё исподлобья. Пускать это существо в дом он не собирался. Даже за царский подарок. Слишком страшно. А ну как сглазит?

Он воткнул лопату в сугроб, подбежал к поленнице. Схватил охапку березовых поленьев — сколько влезло в руки — и швырнул их прямо в снег к ногам Марины. Потом, подумав секунду, кинулся в низкую дверь летней кухни (или бани?).

Через минуту он выскочил обратно. В руках он держал старый, закопченный глиняный горшок. Из него вился сизый дымок. Он поставил горшок в снег, рядом с дровами.

— Бери! — крикнул он, снова хватаясь за лопату. — И уходи! Чтоб духу твоего… Бери!

Марина наклонилась. От горшка шел жар. Невидимая волна тепла коснулась лица, и у неё на глазах выступили слезы. Внутри, под слоем золы, рдели красные, живые угли. Она опустилась на колени прямо в снег. Сгребла поленья одной рукой, прижимая их к груди. Другой рукой подхватила горячий горшок. Тепло пробилось через рукав тулупа, согревая локоть.

«Серьги из коллекции „Mercury“. Тридцать две тысячи рублей по старому курсу, — бесстрастно отметил её внутренний бухгалтер, пока она поднималась с колен под прицелом лопаты. — Я только что купила шесть поленьев и горшок золы за тридцать тысяч. Самая дорогая растопка в истории человечества».

Марина ввалилась в избу, пнув дверь пяткой. Засов с грохотом упал на место.

Она сбросила поленья прямо на земляной пол перед огромной беленой пастью печи. Руки тряслись так, что глиняный горшок едва не выскользнул. Она опрокинула его. Красные, живые угли рассыпались по холодному поду, шипя и плюясь искрами.

— Так, — просипела Марина. — Кислород. Топливо. Реакция.

Она действовала на инстинктах, вспоминая, как разжигали камин в лобби отеля в Куршевеле.

Она схватила самое маленькое полено, покрытое лохмотьями белой бересты. Сунула его в угли. Нагнулась и подула изо всех сил.

Береста занялась мгновенно. Веселое, жадное пламя лизнуло древесину, перекинулось на соседние щепки.

— Есть, — выдохнула Марина, чувствуя первый прилив триумфа. — Работаем.

Она подкинула еще дров. Пламя взревело.

А через секунду случилось страшное.

Вместо того чтобы устремиться вверх, в темное жерло дымохода, густой, сизый, едкий дым ударил обратно. Он выплеснулся в комнату, как вода из прорванной плотины.

Марина закашлялась. Дым ел глаза, драл горло.

Она отшатнулась, закрываясь рукавом.

Комната наполнялась угаром с пугающей скоростью. Белый потолок исчез в сизой мгле.

— Вытяжка! — крикнула она, мечась в дыму. — Где чертова вытяжка⁈

Она шарила руками по кирпичам над топкой, ища шибер, ручку, кнопку — хоть что-то. Пальцы натыкались только на горячую глину.

Глаза слезились так, что она почти ослепла. В груди горело.

Огонь весело пожирал березу, превращая избу в газовую камеру.

«Нужно тушить. Или открывать дверь. Но если открою дверь — выпущу тепло. Я умру от холода».

«Если не открою — умру от удушья».

Марина сползла на пол, пытаясь найти слой чистого воздуха. Его не было.

И тут, сквозь треск огня и собственный кашель, она услышала звук.

Стук.

Звонкий, требовательный. Будто кто-то колотил деревом по железу.

Звук шел сверху. С самой печи.

Бум!

Грохот был такой, словно на печи рухнула кирпичная стена. Что-то тяжелое, железное лязгнуло где-то высоко в трубе.

А потом физика изменилась.

Раздался низкий, мощный гул. В-у-у-ух.

Словно гигантский пылесос включили на полную мощность.

Дымное облако, уже готовое задушить Марину, дрогнуло и рванулось в устье печи.

Тяга была чудовищной силы. Пламя, которое только что хаотично лизало стены, вытянулось в струну и с ревом устремилось вверх, в трубу.

Воздух в комнате очистился за полминуты.

Марина сидела на полу, размазывая по лицу сажу вперемешку со слезами. Она жадно хватала ртом воздух.

Огонь гудел. Теперь это был не треск пожара, а ровный, сытый, утробный гул прирученного зверя. Самый уютный звук на свете.

Она подняла голову.

На шестке — выступающей полке прямо над устьем печи — кто-то сидел.

Маленький. Размером с кошку, но округлый, как клубок шерсти. Весь серый, цвета придорожной пыли и пепла. Лохматый настолько, что не видно ни шеи, ни ушей — только два внимательных, блестящих глаза и нос пуговкой.

Ножки, похожие на мохнатые палочки, свисали вниз.

В маленькой лапке, покрытой бурой шерстью, он сжимал деревянную ложку.

Существо смотрело на Марину сверху вниз.

В его взгляде читалось такое глубокое, такое вселенское разочарование, какого она не видела даже у председателя совета директоров при виде годового отчета с убытками.

Оно покачало головой.

Постучало ложкой по кирпичу. Тук-тук.