Дуняша, вышедшая следом с ведром помоев, жалостливо вздохнула.

— Матушка, ты чего удумала? Земля ж каменная. Лом не возьмет, не то что заступ. До Пасхи теперь не оттает.

Марина с досадой воткнула лопату в сугроб. Она вошла со скрипом и уперлась в ледяную корку.

— Черт, — выдохнула она, выпуская пар изо рта. — Я забыла. У нас же зона рискованного земледелия.

— Чего? — не поняла Дуняша.

— Холодно, говорю. А корни нужны сейчас.

Марина повернулась к служанке.

— Слушай, Дунь. Трава такая. Растет вдоль дорог, цветки синие, как васильки, только жесткие. Стебель высокий, прут прутом. А корень длинный, белый. Знаешь такую?

Дуняша наморщила лоб, вспоминая лето.

— Синие? Вдоль дорог? Так это ж Петров батог. Сорняк и есть. Скотина его, правда, любит, но чтоб люди ели…

— Петров батог, — Марина покатала название на языке. — Ну, пусть будет батог. Главное, что это цикорий. Если мы не можем его выкопать, мы должны его купить. У кого в городе могут быть запасы сушеных кореньев?

Дуняша пожала плечами.

— Так вестимо у кого. У зелейника. Он всё лето по лесам шастает, каждую травинку в дом тащит. Только он, матушка, нелюдимый. И цену ломит.

Марина отряхнула руки от снега. В глазах её зажегся азартный огонек.

— Цену ломит? Это хорошо. Значит, с ним можно торговаться. Пойдём. Кажется, нам нужен оптовый поставщик.

Лавка Зелейника (аптекаря) пахла так, как должна пахнуть смерть и жизнь одновременно: сушеной полынью, мышиным горошком и вековой пылью.

Свет едва пробивался сквозь пучки трав, развешанные под потолком, создавая причудливые, шевелящиеся тени.

Марина вошла первой. Дуняша, огромная в своем тулупе, застряла в дверях, но протиснулась, заполнив собой половину тесного помещения. Старик-аптекарь оторвался от ступки, в которой толок что-то дурно пахнущее.

— Опять ты? — прищурился он. — За солью английской пришла? Или помер кто?

— Живее всех живых, — ответила Марина, подходя к прилавку. — Мне нужен корень. Цветок такой, синий, растет у дорог везде. Стебель жесткий, как прут.

— Петровы батоги? — хмыкнул дед. — Печень шалит? Или желчь разогнать?

Он потянулся к маленькому берестяному туеску на полке.

— Тебе сколько? Золотник? Два?

— Мешок, — спокойно сказала Марина.

Рука старика замерла в воздухе. Он медленно повернул голову.

— Сколько?

— Мешок. Пуд. Или два. Всё, что есть сухого.

Зелейник посмотрел на неё как на сумасшедшую. Потом перевел взгляд на Дуняшу, которая стояла молчаливой горой. Потом снова на Марину.

— Ты, вдова, белены объелась? — прошамкал он. — Это ж слабительное, ежели в меру. А ежели мешок… Ты полгорода обдристать хочешь? Или отравить кого задумала? Не продам. Грех на душу не возьму.

Марина не моргнула.

— Не для еды, дед. И не для питья.

Она понизила голос, сделав шаг ближе. Конфиденциально.

— Для красоты. Ванны принимать. Кожа от него… как шелк становится. И волос густеет. Бабский секрет.

Старик скривился. Бабские причуды его не интересовали, но успокоили. Если мыться — то хоть в навозе, ему-то что.

— Тьфу ты… Ванны… Перевод добра только.

Он вышел в заднюю каморку, шаркая ногами. Послышался грохот, чихание и ругань. Через минуту он выволок пыльный, грубый мешок из рогожи. Бросил его к ногам Марины. Облако серой пыли взметнулось вверх, заставив Дуняшу громко чихнуть.

— На. Прошлого лета сбор. Хотел выкинуть, да руки не дошли. Мыши, поди, погрызли малость, но тебе ж для ванн…

Марина развязала горловину. Внутри лежали серые, скрюченные, узловатые корни. Они напоминали пальцы мертвецов или засохших червей. Пыльные, грязные, никчемные. Она взяла один корешок. Хрустнула им. Сухой. Ломкий. На сломе — желтовато-белый. Запах — горький, земляной, пыльный.

— Пойдет, — кивнула она. — Сколько?

Старик почесал в затылке. Продавать сорняк, который растет под каждым забором, ему было даже как-то неловко. Но купеческая жилка не дремала.

— Две деньги. Медью. И за мешок еще деньгу, ежели не вернешь.

Три медных монеты. Марина едва сдержала улыбку. Себестоимость основного ингредиента стремилась к абсолютному нулю. В современной экономике это называлось «сверхприбыль».

— Держи, — она бросила монеты на прилавок. — Дуняша, грузи.

Девка наклонилась, легко, как пуховую подушку, взвалила пыльный мешок на плечо.

— И еще, дед, — Марина обернулась у порога. — Если спросит кто, зачем вдова корни скупает — молчи. Скажешь — конкурентам секрет красоты продам, к тебе больше не приду.

— Да кому ты нужна со своими корнями, — пробурчал Зелейник, пряча медь в мошну. — Бешеная баба. Сорняки скупает…

Они вышли на морозный воздух. Марина шла впереди, слушая хруст снега под валенками. Позади сопела Дуняша с мешком «будущего бестселлера».

«Starbucks начинался так же, — думала Марина, глядя на серые крыши Верхнего Узла. — С идеи, что людям нужно не кофе, а место и атмосфера. А что у них в чашке — арабика или жареный корень одуванчика — вопрос маркетинга. Главное — правильно обжарить».

— Домой, Дуняша, — скомандовала она.

Они вернулись домой, когда солнце уже клонилось к закату.

Посреди избы выросла гора: мешок с «корнями», туес меда, горшки со сливками, связка мороженой рыбы и кусок говядины, завернутый в тряпицу. В избе было жарко — печь работала на славу. Марина посмотрела на сливки. На мясо.

— Если оставим здесь — к утру получим прокисшее молоко и тухлятину. Выкинем на крыльцо — получим ледяные глыбы, которые только топором рубить, или накормим всех соседских собак.

Она хлопнула в ладоши.

— Дуняша, не раздевайся. Начинаем складскую логистику. Нам нужно зонирование.

— Мясо и рыбу — в клеть, — скомандовала Марина, указывая на дверь в неотапливаемую пристройку, примыкающую к сеням.

Там гулял ветер. Температура была уличной, но без снега. Идеальная камера глубокой заморозки.

— На пол не клади! — крикнула она, видя, как Дуняша собирается бросить рыбу в угол. — Крысы сожрут. Вешай.

В потолочной балке клети торчали старые кованые крюки. Дуняша, встав на цыпочки, нанизала мороженые тушки и говядину на железо. Теперь они висели в метре от пола, недосягаемые для грызунов, скованные морозом.

— Принято, — кивнула Марина. — Температурный режим: минус пятнадцать. Срок хранения: до весны.

Они вернулись в сени — тамбур между улицей и жилой зоной. Здесь воздух был плотным, прохладным. Пар изо рта шел, но не сразу замерзал.

Марина прикинула кожей: градусов ноль или минус два.

— Сливки — сюда, — указала она на широкую лавку у стены. — Здесь они не замерзнут в камень, но и не скиснут.

Она проверила горшки. Сливки были живыми, дышащими.

— Нельзя оставлять открытыми. Впитают запах овчины и старых веников.

Марина нашла чистые льняные тряпицы, накрыла горловины, плотно обвязала бечевкой. Сверху придавила деревянными кружками.

— Герметичность условная, но сойдет. Мед тоже сюда. Ему жара вредна, расслоится.

Вернувшись в теплую избу, Марина топнула ногой по тяжелой плахе в полу.

— Люк. Открывай.

Дуняша поддела пальцами железное кольцо. Тяжелая крышка поднялась, обдав их запахом сырой земли, картофельной плесени и затхлости. Марина взяла лучину и посветила вниз. Земляной пол, полки вдоль стен. Температура там держалась стабильная — плюс четыре, плюс шесть. Идеально для овощей.

В темноте что-то прошуршало. Мелкое, серое тело метнулось в угол. Писк.

— Грызуны, — поморщилась Марина. — Нарушение санитарных норм. Они нам всю репу погрызут и заразу разнесут.

Она закрыла люк. Огляделась. Афоня сидел на печи, свесив ногу, и наблюдал за суетой женщин.

— Афоня, — обратилась к нему Марина официальным тоном. — Есть вакансия. Начальник службы безопасности склада.