— Ложись, Дуня. Сейчас будем делать из тебя царевну.

Когда Марина зачерпнула горсть черной кофейно-медовой массы и начала натирать ею плечо девушки, Дуняша взвизгнула и дернулась.

— Матушка! Ты ж только отмылась! Зачем грязью мажешься⁈ Грех это — еду переводить да тело пачкать!

— Это не грязь, темнота. Это скраб. Волшебная мазь.

Марина с усилием, круговыми движениями растерла смесь по спине девушки.

— Кофейные зерна старую кожу снимают, как шелуху. А мед питает. Терпи, красавица требует жертв.

Дуняша терпела, хотя и поскуливала, когда жесткие крупинки царапали распаренное тело. В бане пахло странно и одуряюще: горький дым, распаренный березовый веник и сладкий, кондитерский дух кофе. Словно дорогая кофейня сгорела посреди березовой рощи.

— А теперь — смывай!

Дуняша опрокинула на себя ушат теплой воды. Черные ручьи побежали по белому телу, исчезая в щелях пола.

Она провела ладонью по мокрому плечу.

Замерла.

Провела еще раз. Глаза её округлились, сверкнув белками в полумраке.

— Ой…

— Что?

— Гладкая… — прошептала Дуняша потрясенно. — Матушка, она ж как шелк! Как у младенца! Скрипит даже!

Марина улыбнулась сквозь пар.

— То-то же. Это называется эксфолиация. Хотя не забивай голову. Зови это «кофейным обновлением».

Они мыли головы желтками, которые пенились не хуже сульфатного шампуня, ополаскивались крапивой. Марина чувствовала, как с каждым вылитым ковшом воды с неё стекает напряжение, страх, усталость и пыль веков.

Она смывала с себя вдову-торговку и снова становилась собой. Женщиной.

В избу они вернулись распаренные, красные, в чистых рубахах, благоухающие травами и медом. Кожа дышала. Каждая клеточка вибрировала от чистоты.

— Садись к свету, — Марина подвинула Дуняшу к начищенному медному блюду, заменявшему зеркало. — Финальный штрих.

На столе стояла плошка с сажей, смешанной с каплей масла (древняя тушь). И ломтик свежей свеклы.

— Закрой глаза.

Марина мазнула мизинцем по саже, аккуратно провела по линии роста ресниц. Чуть растушевала пальцем внешний уголок, создавая дымку.

— Открой.

Глаза Дуняши, и без того большие, стали огромными, глубокими и таинственными. Smoky eyes по-древнерусски.

Потом Марина коснулась пальцем среза свеклы. Не нарисовала яркие круги на щеках, как делали деревенские бабы, а нанесла пигмент на «яблочки» скул и тщательно, до полупрозрачности, растерла к вискам.

Лицо девушки изменилось. Ушла деревенская простота, появилась свежесть и скульптурность.

Дуняша посмотрела в медное блюдо. И не узнала себя.

Из мутного отражения на неё смотрела не замарашка-служанка, а боярышня. Кожа сияет, румянец нежный, как утренняя заря, глаза — омуты.

— Красавица… — выдохнула она, трогая щеку, боясь стереть наваждение. — Неужто я?

Марина встала рядом, ловя своё отражение.

Чистые, блестящие волосы рассыпались по плечам. Кожа, напитанная медом и жиром, светилась. Взгляд стал ясным, жесткость ушла.

Она больше не выживала. Она жила.

— Запомни этот рецепт, Дуня, — сказала Марина, вытирая пальцы от сажи тряпицей. — Скоро мы будем продавать не только кофе и пряники. Мы начнем продавать бабам их мечту.

Она посмотрела на баночку с остатками скраба.

— Мечту быть красивыми. И поверь мне, за это они отдадут последние медяки.

«Coffee Body Scrub, — мысленно приклеила она этикетку. — Премиальная линейка. Надо будет бересты на упаковку нарезать покрасивее. И ленточкой перевязать».

Полдень ворвался в избу потоками ослепительного весеннего света.

Новые окна — широкие, с двойными рамами, затянутые лучшей, прозрачной как слеза «слудской» слюдой — работали как прожекторы.

Солнечные лучи падали на главный алтарь этого храма — массивную дубовую столешницу. Плотник Микула постарался на славу: дерево было отполировано до зеркального блеска, пропитано маслом и пахло воском и лесом.

Марина стояла за стойкой. На ней было её вишневое платье (теперь уже привычная униформа), волосы, вымытые вчерашним желтком, сияли темным золотом, а лицо после «банной алхимии» светилось свежестью.

Она протирала и без того чистый медный ковш, ожидая гостей.

Дверь распахнулась широко, с размахом.

— Матушки мои! — голос Домны заполнил всё пространство раньше, чем вошла сама купчиха. — Это что ж такое деется?

Домна вплыла внутрь, шурша парчой и звеня монистами. Она огляделась, открыв рот.

Исчезли темные углы. Исчезла вековая копоть.

Посреди избы, разделяя мир на «до» и «после», стояла Она.

Стойка.

Домна подошла, осторожно, как к дикому зверю. Погладила гладкий дуб ладонью.

— Высоко-то как… — протянула она. — И не присесть? Ну чисто клирос в церкви, только веселее. Где лавки, Марина? Стоя пить будем, как лошади на водопое?

— Это стоялец, сударыня, — улыбнулась Марина. — Место для быстрых вестей. Здесь не рассиживаются, как квашни на печи. Здесь бодрость берут.

Она мягко, но настойчиво положила локоть Домны на столешницу.

— Оперись. Вот так. Спина прямая, подбородок выше. Чувствуешь?

Домна выпрямилась. Встала в позу «руки в боки», только с опорой. Взгляд её изменился. Из расслабленной кумушки она превратилась в собранную, деловую женщину.

— А ведь удобно… — удивилась она. — И пузо не мешает, и видать всех. Высоко сижу… то есть стою.

Дверь снова скрипнула. Тихо, почти незаметно.

В полосу света шагнула темная, худая фигура, закутанная в плотный плат.

Евдокия.

Увидев яркую, громкую Домну, жена Воеводы замерла на пороге. Она явно хотела уйти. Ей было неловко — пришла в людное место, да еще и купчиха здесь…

Марина среагировала мгновенно.

— Евдокия Андреевна! — громко, но уважительно приветствовала она, как лекарь важного пациента. — Проходите. Как раз вовремя. Ваше лекарство готово.

Слово «лекарство» сработало как щит. Евдокия выдохнула. Она здесь не ради грешного удовольствия. Она лечится. У неё предписание.

Домна, баба хитрая и не злая, мгновенно подыграла:

— Ой, и мне, матушка, плесни лекарства! От тоски сердечной да от скуки смертной. А то муж уехал, выть хочется.

— Всем налью, — кивнула Марина. — В честь обновления — особое средство. «Боярское с шапкой».

Она повернулась к печи.

В медном ковше грелись густые сливки. Не доводя до кипения, Марина сняла их с огня. Взяла венчик — пучок тонких березовых прутьев, которым обычно взбивали яйца.

И начала работать.

Вжик-вжик-вжик.

Звон дерева о медь был ритмичным и быстрым. Марина взбивала яростно, насыщая жирную жидкость воздухом, превращая её в плотную, сладкую пену. Рука заныла, но она не остановилась, пока сливки не встали «шапкой».

Затем она взяла глиняные чашки с уже налитым черным, крепким отваром.

И аккуратно, ложкой, выложила сверху белое облако.

— Прошу, — она подвинула чашки по гладкой стойке.

Евдокия подошла, сняла плат, открывая бледное, но уже не такое изможденное лицо. Осторожно коснулась губами пены.

— Как облако… — прошептала она. — Белое… скрывает черное.

Она сделала глоток. Мягкая сливочная сладость сменилась терпкой горечью корня.

— И не горько совсем. Смиренно… И тепло.

— Ой, гляньте! — прыснула Домна, утираясь рукавом. — Усы! Усы белые!

У Евдокии над верхней губой осталась полоска пены. Жена Воеводы смутилась, вспыхнула, хотела вытереть, но вдруг посмотрела на Домну (у которой усы были еще пышнее) и… улыбнулась.

Впервые. Искренне.

— И у тебя, Домна, — тихо сказала она.

— А мы теперь усатые боярыни! — захохотала купчиха, хлопая ладонью по стойке.

Атмосфера, натянутая как струна, лопнула, рассыпавшись женским смехом.

— А теперь — за ширму, — скомандовала Марина, беря свою чашку. — Разговор есть. Не для лишних ушей.

Она провела их в угол, отгороженный резной перегородкой.