— Вспомни Коляду. Снег с крыши кто сбросил? Ветерок подул? Ага, как же. Это он нас прикрывал. Разве бес стал бы нас защищать? Он — часть нашей семьи. Самая древняя и уважаемая часть.

Она встала, кряхтя (спина не разгибалась, будто кол проглотила), и подошла к полке с припасами.

Достала крынку с самыми жирными сливками — теми, что берегла для особых случаев. Налила полное блюдце. Густые, желтоватые сливки легли тяжелой волной.

Отломила кусок от свежего, еще теплого бракованного пряника. Положила рядом. Поставила угощение на шесток — теплую полку у самого устья печи.

— Афоня, — позвала она негромко, но весомо. — Спускайся. Война войной, а ужин по расписанию.

Тишина.

— Прости за шум, Хозяин, — добавила Марина мягче, обращаясь к темноте. — Нужда заставила. Мы же ради дома стараемся. Будут деньги — починим крышу, тебе суше и теплее будет. Не серчай.

Наверху что-то скрипнуло.

Потом чихнуло: Пчхи!

Из темноты лаза показались сначала валенки (маленькие, подшитые войлоком), потом край тулупчика, и наконец, весь Афоня.

Он спускался по лестнице, кряхтя и демонстративно отряхиваясь. Весь в паутине, борода всклокочена, в усах застряла сухая травинка. Вид у него был, как у разбуженного среди ночи профессора, под окнами которого студенты устроили рок-концерт.

Дуняша вжалась в печь, рука её дернулась ко лбу, но Марина мягко перехватила её запястье.

— Не крестись, — шепнула она. — Смотри. Просто старичок. Устал, как и мы. Не бойся. Уважь.

Афоня спрыгнул на пол. Мягко, по-кошачьи, без стука.

Подошел к шестку. Сердито зыркнул на Дуняшу из-под кустистых бровей, потом перевел взгляд на Марину. Фыркнул в усы.

Но запах теплых сливок был сильнее обиды.

Он потянул носом. Усы дрогнули.

Взял блюдце обеими лапками. Сделал глоток. Еще один.

Глаза его, похожие на две блестящие угольные бусины, прикрылись от удовольствия. Усы расправились, перестав топорщиться колючей щеткой. Он подобрел на глазах.

Марина отхлебнула свой травяной взвар.

— Вот так, — сказала она тихо. — Мир?

Афоня, не отрываясь от сливок, коротко кивнул и ловко подвинул к себе пряник.

В избе стало совсем уютно.

Свечей они не жгли — экономили, да и не нужно было. Угли в печи светились мягким, пульсирующим оранжевым светом, выхватывая из темноты три фигуры.

Современная бизнес-леди в вишневом сукне.

Средневековая крестьянка в посконной рубахе.

И древний дух в мохнатой жилетке.

Они сидели молча, слушая треск углей и довольное, тихое причмокивание Афони. Странная, неправильная, но удивительно крепкая семья, собранная под одной крышей вопреки законам времени и логики.

— Ну вот, — прошептала Марина, чувствуя, как тепло чабреца разливается по телу, унося тревогу дня. — Все в сборе. Теперь и поспать можно.

«Тимбилдинг прошел успешно, — отметила она про себя. — Лояльность персонала восстановлена».

Афоня, доев пряник до последней крошки, сыто икнул, потер живот и, свернувшись клубком прямо на теплом кирпиче шестка, мгновенно уснул.

Дом был под охраной.

За окном бесновалась вьюга.

Ветер, набравший силу к ночи, швырял горсти колючего снега в мутные слюдяные оконца, выл в печной трубе, как голодная стая. Дом вздрагивал, скрипел пазами, словно жаловался на холод.

Но внутри, в самом сердце кофейной империи, было тихо.

Только потрескивали в печи подернутые седым пеплом угли, да шуршала промасленная бумага.

Марина упаковывала последние брикеты — твердые, тяжелые бруски из меда и жареного корня.

Она смертельно устала.

Вишневое платье — её броня, её униформа «железной леди» — уже висело на гвозде за льняной занавеской. Сейчас она была просто женщиной. В простой исподней рубахе, поверх которой была наброшена старая, дырявая шаль. Волосы, освобожденные от тяжелых шпилек, рассыпались по плечам темной, тяжелой волной, лезли в глаза.

Она чувствовала себя оголенной. Беззащитной.

Стук в дверь.

Не требовательный, хозяйский удар Потапа. Не суетливая дробь гонца.

Тихий. Осторожный. Два коротких удара костяшками пальцев.

Марина замерла, не донеся руку до узла на бечевке. Сердце пропустило удар, рухнуло куда-то вниз живота, а потом забилось гулко и тяжело.

Она знала, кто там.

Она подошла к двери, чувствуя, как от пола тянет ледяным сквозняком.

— Кто? — голос предательски дрогнул.

— Свои, — ответ прозвучал глухо, сквозь толщину дуба, но она узнала этот тембр мгновенно.

Марина отодвинула тяжелый, кованый засов. Дверь распахнулась, впуская в избу клуб морозного пара и снежную крошку. Глеб шагнул через порог.

Он был одет не для городской прогулки. На нем была походная справа: грубая, пропитанная воском кожа, волчья шкура мехом внутрь, простые сапоги, подбитые железом. На поясе не было меча — только длинный охотничий нож в потертых ножнах.

От него пахло улицей. Холодом, мокрой псиной, выделанной кожей.

Марина выглянула в сени, в черноту двора. Никого. Ни факелов, ни храпа коней, ни переступания стражи.

Только вьюга.

— Ты один? — прошептала она, наваливаясь на дверь, чтобы закрыть её против ветра.

— Один, — Глеб помог ей, легко, одной рукой захлопнув створку. — Сотня в казармах, спят. Обоз за припасом придет завтра, на рассвете.

Он прошел к печи, стянул шапку, вытряхивая снег прямо на пол. Протянул замерзшие, красные руки к теплу шестка.

Марина смотрела на его широкую спину.

— Зачем тогда пришел ночью?

Глеб обернулся. В полумраке избы, подсвеченное лишь тлением углей, его лицо казалось высеченным из камня. Жесткие складки у губ, тени под глазами.

— Не гоже Воеводе при всей дружине с вдовой прощаться, — сказал он тихо. — Поползут слухи. А слух в нашем городе страшнее ножа. Тебя же первую заклюют, да и жене моей… — он поморщился, словно от зубной боли. — Не хотел я. Лишних глаз не хотел.

Марина кивнула. Она понимала правила. Днем они — партнеры, разделенные сословной пропастью. Ночью — просто мужчина и женщина в занесенной снегом избе.

— Спасибо, что пришел, — сказала она. — Кофе будешь?

— Нет времени.

Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию. Теперь Марина чувствовала холод, исходящий от его одежды.

— Дозорные весть принесли: караван неподалеку встал. Большой, богатый. Снегом их завалило, проводников волки подрали. Будем вытаскивать.

— Откуда идут?

— С юга. Купцы-сурожане. Они ходят далеко, Марина. Через три моря. В Персию, в Индию. Они знают, где брать редкости.

Глеб посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было привычной властности, только усталость и странная, затаенная надежда.

— Ты говорила про свое зерно. Про черное золото.

— Говорила.

— Дай мне образец.

Он протянул руку ладонью вверх. Ладонь была огромной, широкой, пересеченной старым белым шрамом от большого пальца к запястью. Кожа грубая, обветренная.

— Я потрясу этих купцов. Выверну их возы наизнанку. Но я должен знать, что искать. Не хочу на пальцах объяснять, что нужно моему… городу.

«Городу, — подумала Марина. — Конечно. Всё ради казенной пользы».

Она метнулась к своему тайнику. Достала заветную упаковку — её запас, тонкую нить, связывающую её с прошлым. Вернулась к столу. На грубую ладонь воина высыпалось с десяток зерен. На фоне его мощной руки они казались жалким мусором. Мелким гравием.

— Невзрачные, — честно сказал Глеб, склонившись над ладонью. Он шумно втянул воздух носом. — Пахнут… землей. И дымом.

— Внешность обманчива, Глеб. В них сила.

— Как отличить хорошее? Купцы — народ ушлый, подсунут гниль, глазом не моргнут.

— Смотри, — Марина коснулась пальцем зернышка на его ладони. — Оно должно быть твердым, как камень. Тяжелым. Цвет — бледный, сероватый, с синевой. Если будут черные, масленые или крошатся в пальцах — не бери. Это мертвые зерна.