Марина достала берестяные пакетики, купленные у Зелейника.

— Смотри, Дуняша. Это не пыль. Это золото.

В котел посыпалась молотая корица. Следом — терпкая гвоздика, растертая в ступке в пыль. И щепотка сухого имбиря.

Запах изменился мгновенно. Едкая нота жженого сахара ушла на второй план, уступив место теплому, обволакивающему, пряному духу. Так пахнет Рождество в Европе. Так теперь будет пахнуть Рождество в Верхнем Узле.

— Сыпь муку. Ржаную.

Марина месила тесто прямо в большой глиняной миске.

Оно было тяжелым. Плотным. Это не мягкая пшеничная сдоба. Это суровое тесто Севера.

Под руками оно ощущалось как теплая, живая глина. Оно не липло к пальцам, оно блестело маслянистым, темно-шоколадным, почти черным глянцем.

— «Черный бархат», — прошептала Марина, отщипывая кусочек.

На вкус оно было жгуче-пряным, сладким, но с благородной горчинкой.

На столе, присыпанном серой мукой, началась формовка.

Формочек у Марины не было. Она взяла свой маленький острый нож.

— Никаких печатных досок, — сказала она. — Только живая рука. Штучная работа.

Она раскатала пласт толщиной в палец.

Лезвие ножа пошло по темному тесту, оставляя четкий срез.

Первым родилось Солнце. Идеальный круг, а вокруг — острые, изгибающиеся лучи-языки пламени. Знак кофейни.

Вторым был вырезан Петух. Гордый, с пышным хвостом и высокой грудью. Оммаж Генеральному директору курятника.

Третьим Марина вырезала Оленя. Мощного, с ветвистыми рогами, упершегося копытом в землю.

Дуняша смотрела, как под ножом рождаются звери.

— Это для Воеводы? — тихо спросила она, кивнув на оленя.

— Это символ мужской силы, — уклончиво ответила Марина, но уголки её губ дрогнули. — Лесной зверь. Благородный. И опасный.

Рядом сопел Афоня. Он тоже хотел участвовать.

Марина дала ему кусок теста.

Домовой своими мохнатыми лапками скатал несколько кривых, но очень симпатичных шариков и приплюснул их, оставив отпечаток ладошки.

— Особая лепка, — одобрила Марина серьезно. — Серия «От Хозяина».

Противень ушел в печь всего на десять минут.

Пряники не должны были подняться буханкой. Они должны были запечься, затвердеть, стать хрустящими, как карамель.

Когда Марина достала их, изба наполнилась таким ароматом, что в дверь начали скрестись соседские коты.

Пряники лежали на деревянной доске — черные, блестящие, твердые как камень.

— Остынут — станут еще тверже. Их не жуют как хлеб, Дуняша. Их рассасывают. Смакуют. Или макают в кофе.

Теперь — роспись.

Марина взбила яичный белок с сахарной пудрой до состояния белоснежной, тягучей помадки — «айсинга».

Кондитерского мешка у неё не было.

Она взяла промасленную бумагу, в которую были завернуты дорогие специи от зелейника (выкидывать такую ценность было бы преступлением), и свернула тугой кулечек-фунтик. Отрезала ножницами самый кончик.

Тонкая белая линия легла на черный глянец.

По оленю пошли узоры — как мороз на окнах. У солнца появились белые глаза. У петуха — кружевные перья.

Контраст черного и белого был графичным, строгим и невероятно нарядным. Это не выглядело как еда. Это выглядело как украшение. Как дорогой оберег.

— Красота-то какая… — выдохнула Дуняша, боясь дышать на стол. — Жалко есть.

— В этом и смысл, — кивнула Марина. — Это не еда, Дуня. Это сувенир. Память.

Финальный штрих. Упаковка.

Марина взяла маленькие коробочки, которые Дуняша весь вечер плела из светлой бересты.

В каждую коробочку легло три пряника: Солнце, Олень, Петух.

Сверху Марина прикрыла их лоскутком чистого льна, чтобы не пылились.

А перевязала коробочку тем, что осталось от её похода к портному — обрезками золотной тесьмы.

Тусклое золото на светлой бересте. Внутри — черное, пряное сокровище.

— Вот, — Марина поставила первый «гостинец» на стол.

В голове пронеслась калькуляция: «Себестоимость — копейки (мука да жженый сахар). Специи дорогие, но их там граммы. А продавать будем по три алтына за набор».

— Это, Дуня, называется «эксклюзив».

Она посмотрела на результат своих трудов.

Два десятка коробочек. Первая партия.

— Завтра Коляда, — сказала она, вытирая муку со лба. — И этот город узнает, что такое настоящий вкус праздника.

Холод был плотным, тяжелым, лежащим поверх лоскутного одеяла как вторая, ледяная шкура.

Марина открыла глаза в своей «спальне» за льняной занавеской. В узкое оконце, затянутое мутной слюдой, сочился серый, неуютный рассвет Сочельника.

Она рывком, чтобы не передумать, откинула нагретое одеяло и спустила ноги с высокого ложа. Ступни коснулись досок, которые за ночь выстыли до состояния камня.

Марина поежилась и, стуча зубами, натянула на плечи тяжелый тулуп — единственное спасение, доставшееся ей вместе с избой. Он пах овчиной, дымом и чужой жизнью. Он был грубым, мужским, великоватым в плечах, но грел надежно, как объятия медведя.

В «общей зоне» было зябко — печь за ночь прогорела, отдавая последнее, умирающее тепло. Афоня на шестке даже не пошевелился, только дернул серым ухом во сне, свернувшись в мохнатый клубок.

Марина подошла к умывальнику — подвесному глиняному сосуду с двумя носиками. Наклонила его.

Вода не потекла. Прихватило льдом.

Она вздохнула, разбила тонкую корочку пальцем.

Ледяная влага ударила в ладони.

Она плеснула в лицо. Кожу обожгло холодом, сон слетел мгновенно, сменяясь жесткой, злой собранностью.

Она вытерлась грубым льняным рушником, растирая кожу до красноты.

«В прошлой жизни, — подумала Марина, глядя на свое отражение в темной воде лохани, — в это время я уже входила бы в свою кофейню на Патриарших. Щелчок тумблера на „La Marzocco“. Низкий, утробный гул бойлера, набирающего давление. Запах, от которого проясняется сознание — смесь мытой Эфиопии, горячего металла и свежих круассанов».

Она посмотрела на темную, закопченную пасть русской печи.

«Там я настраивала эспрессо-профиль, ловя доли секунды экстракции и граммы на весах. Здесь я настраиваю тягу вьюшкой, чтобы не угореть, и колю лучину ножом, чтобы просто нагреть воды. Тот же утренний ритуал запуска системы. Только уровень сложности — „Survival“. Хардкор».

Она взяла нож. С сухим треском отколола от полена тонкую щепу.

Завтрак был спартанским: ломоть вчерашнего хлеба и кусок масла. Она ела стоя у окна, процарапав ногтем маленький глазок в морозном узоре на слюде.

Улица просыпалась.

Мимо, скрипя полозьями по жесткому насту, проехали розвальни с сеном. Мужик в огромном зипуне, похожий на стог, что-то мурлыкал себе под нос. Пар от лошадиной морды поднимался столбом в розовое небо.

Скрипнула калитка напротив.

Бабка Марфа — та самая, что продала им кур, — вышла на крыльцо с ведром. Широким, привычным жестом она выплеснула помои прямо на дорогу.

Пш-ш-ш…

Пар окутал её фигуру.

Марфа подняла голову, увидела Марину в окне. Улыбнулась щербатым ртом и размашисто перекрестила воздух в её сторону.

— С наступающим, вдова! — донеслось сквозь двойную раму глухое приветствие. — Пряники-то печешь?

Марина кивнула и помахала в ответ.

Странное, теплое чувство коснулось груди. Её приняли.

Для Марфы она больше не чужачка, не «городская фифа» и не ведьма. Она — соседка. Странная баба, у которой всегда чисто, вкусно пахнет и петух бешеный, но — своя.

Марина опустила взгляд на свои руки, сжимающие хлебную корку.

Ногтей нет — срезаны под корень, чтобы не ломались о дрова и чугунки. Кожа на костяшках огрубела, покраснела от ледяной воды, ветра и золы.

Перед глазами на секунду вспыхнула другая картинка.

Её руки с идеальным маникюром, держащие питчер Motta. Идеальный глянец взбитого молока. Тонкая струйка рисует сложную розетту на поверхности капучино.

Вокруг — стильный лофт, гул разговоров, светящиеся яблоки ноутбуков, запах сиропов и бесконечная гонка. Поставки зеленого зерна, кассовые разрывы, текучка бариста, отзывы на картах, конкуренты, открывающиеся в соседней двери…