— Про Боинги? — она улыбнулась. — Нет, Вань. Сегодня не про птиц. Сегодня про другое.

Она встала, подошла к окну и еще раз проверила засов.

— Сегодня про то, как одна девочка попала в… Страну Чудес. И вместо того чтобы плакать, победила злую Ведьму.

— Страшная сказка? — с надеждой спросил Ивашка.

— Жизненная, — ответила Марина, задувая лишнюю свечу. — Спите. Завтра будет трудный день. Я чувствую.

Ветер за окнами не унимался. Он скребся в ставни, словно тысячи ледяных когтей проверяли на прочность железо от кузнеца Игната и траву от Афони.

Но в избе, после сытного ужина, было спокойно.

Марина подкинула в печь полено. Огонь благодарно загудел, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Ну, слушайте, — сказала она, усаживаясь поудобнее на лавке и поджимая ноги. — Расскажу я вам про девицу… пусть будет Маша.

Ивашка придвинулся ближе, подперев щеку кулаком. Дуняша замерла с иголкой в руках. Даже Афоня высунул нос из-под печки, пошевеливая усами.

— Жила эта Маша далеко-далеко, в краю, где дома строят до самого неба, из камня и стекла, — начала Марина, глядя на огонь. — И однажды налетела буря. Страшная, черная. Подхватила она Машин домик вместе с ней и песиком её верным…

— Как Афоня? — вставил Ивашка.

— Вроде того, — улыбнулась Марина. — Только тот песик говорить не умел. Унесла буря домик и бросила в чужой земле. Красивой, но страшной. Где звери говорят, а правит всем Великий Чародей.

— Воевода ихний? — уточнила Дуняша.

— Вроде того. И сказали люди той страны Маше: «Хочешь домой вернуться — иди к Чародею в Изумрудный Город. Только он один знает путь назад».

Марина сделала паузу, отпивая остывший сбитень.

— И пошла она. Дорога была длинная, вымощена желтым камнем. А по пути встретила она попутчиков. Первый был — Пугало огородное. Соломой набитое, на шесте висело.

Ивашка хихикнул.

— Дурак, поди?

— Он так думал, — кивнула Марина. — Думал, что ума у него нет, одна солома в голове. А на деле он хитрее всех оказался. Все загадки разгадывал.

Она подмигнула мальчишке. Тот зарделся, поняв намек.

— Вторым был Железный Дровосек. Весь из железа, как наша джезва новая. Заржавел он в лесу, сто лет с места сдвинуться не мог, пока Маша его маслом не смазала.

— Игната работа? — уважительно спросил Ивашка.

— Крепче. Только беда у него была — думал он, что сердца у него нет. Что пустой он внутри, как ведро. А на деле — добрее всех был, каждой букашке сочувствовал.

Марина посмотрела на Дуняшу. Та улыбнулась, опуская глаза.

— А третьим был Лев. Огромный, когтистый. Царь зверей. Только трус он был… сомневающийся. Собственной тени боялся. Рычал громко, а хвост поджимал.

— И что? — нетерпеливо спросил Ивашка. — Дошли они до Чародея?

— Дошли, — вздохнула Марина. — Через овраги, через маковые поля, где сон смертный живет… Пришли в Зеленый Город. К самому Чародею. А он им говорит: «Исполню ваши желания, если убьете злую Ведьму, что насылает на мой город крылатых бесов».

— Во, дело! — одобрил Ивашка. — Как наш Дьяк. Баш на баш. Услуга за услугу.

— Именно. Победили они ведьму. Не силой, а хитростью. Водой её облили — она и растаяла, как снег по весне. Приходят к Чародею за наградой. А там…

Марина замолчала.

В печи треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Что там, матушка?

— А там оказалось, что Великий Чародей — никакой не маг. А обычный человек. Маленький, лысый и испуганный. Сидел за ширмой и дергал за веревочки, пуская дым и грохот, чтобы всех пугать.

— Тю… — разочарованно протянул Ивашка. — Обманщик?

— Нет. Просто… человек, который тоже заблудился. Он сам туда прилетел на… на большом пузыре по ветру. И стал править, потому что люди хотели верить в чудо.

— А Маша? — тихо спросила Дуняша. — Вернулась она домой?

— Вернулась, — сказала Марина, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Оказалось, что у неё были волшебные красные башмачки. Она могла вернуться в любой момент. Просто надо было поверить в себя. Стукнуть каблучком о каблучок и сказать: «Нет места лучше дома».

В избе повисла тишина.

Только ветер выл за стеной, напоминая, что здесь — не сказка. Здесь нет волшебных башмачков. И каблуком хоть обстучись — в XXI век не попадешь.

— Хорошая сказка, — зевнул Ивашка, устраиваясь на лавке. — Только жалко, что Чародей ненастоящий. С настоящим-то сподручнее было бы.

— Настоящие чародеи, Вань, — Марина встала, чтобы погасить лучину, — это мы сами. Когда страшно, а мы идем. Когда холодно, а мы греем.

Она задула огонек.

Темнота мгновенно наполнила избу, оставив только красноватый отсвет из устья печи.

Марина легла на свою лавку, укрываясь тулупом поверх одеяла.

В сказке Элли (или Маша) вернулась к маме и папе.

А Марина осталась здесь.

В чужом городе, который осаждает нечисть. С чужим именем на устах.

«Нет места лучше дома», — мысленно повторила она.

Но где её дом теперь?

Там, в Москве 2025-го, где ипотека и пустая квартира? Или здесь, где пахнет полынью, где под боком сопит приемыш-беспризорник, а где-то в степи едет мужчина, который ей даже не муж?

Мужчина, у которого есть своя, настоящая жена. Евдокия. Добрая, светлая, которая дала Марине платье и называет сестрой.

Совесть кольнула острой иглой.

«Я как та злая ведьма Гингема, — подумала Марина горько. — Прилетела в урагане и заняла чужую поляну. Только водой меня не растопишь. Я уже ледяная».

Сон навалился тяжелый, без сновидений.

За окном бродили Белые, шепча слова, от которых стыла кровь. Но в «Лекарне» спали крепко. Соль на пороге и железо в стенах держали оборону.

Пока держали.

Утро вторника выдалось обманчиво ясным. Мороз звенел, снег искрился, но город уже не был прежним. Люди передвигались перебежками, от избы к избе, стараясь не смотреть в сторону леса, где синели длинные тени.

В «Лекарне», однако, было не протолкнуться.

Новая задумка Марины работала безотказно.

— В очередь, служивые! — командовал Ивашка, стоя за новой витриной-горкой (Микула сработал на совесть: дубовая, темная, солидная лесенка).

На полках красовались не скрабы, а «Ратный припас»:

• «Сбитень Монастырский» (с полынью). Горячий, в глиняных стаканах.

• «Соль Четверговая» (в холщовых мешочках с печатью — выжженным крестом).

• Сухари с чесноком (чеснок в народе тоже считался оберегом).

Стражники, сменяющиеся с постов, заходили угрюмые, промерзшие до костей. Они пили горькое варево залпом, крякали, вытирая усы, и покупали мешочки с солью.

— Злая у тебя вода, хозяйка, — сипел один, бросая медяк на стойку. — Внутрях жжет, как крапива.

— Зато мозги на место ставит, — парировала Марина, протирая стойку. — Пей. Горечь страх выгоняет.

Она чувствовала себя барменом в прифронтовой полосе.

Афоня сидел на верхней балке под потолком (его новое «дозорное гнездо») и наблюдал за входящими. Если кто-то казался ему «нечистым», он ронял сверху щепку. Пока щепки не падали.

Ближе к полудню гул толпы снаружи изменился.

Это был не базарный гомон. Это был тревожный, нарастающий ропот, переходящий в крик.

— Расступись! — заорал кто-то истошно.

Марина выглянула в окно.

По улице, ведущей от ворот (которые открыли всего на минуту для обоза с дровами), несся конь.

Страшный конь.

Вороной, огромный, но сейчас он был седым от инея и мыльной пены. Бока вздымались как кузнечные меха, из ноздрей валил пар столбами. Он шел не рысью, а шатким, пьяным галопом, сбивая людей, уже ничего не видя перед собой.

В седле сидел человек.

Точнее, лежал. Он припал к гриве, обхватив шею животного руками. На спине его тулупа расплывалось темное, почти черное пятно. Кровь на морозе застыла ледяной коркой.

— Держи его! — кричали стражники, бегущие следом.

Но конь не остановился ни у Приказной избы, ни у церкви.