Марина быстро, по-деловому объяснила, что ей требуется. Длинные, четырехгранные кованые гвозди — «костыли». И полосы металла, чтобы укрепить ставни намертво.

— Холодное железо, значит? — Игнат прищурился, глядя на неё умными, красными от отсвета углей глазами. — Против тех, кто из лесу шепчет?

— Против них. Говорят, они железа боятся.

Кузнец помолчал, глядя на остывающую заготовку на наковальне.

— Правильно мыслишь, лекарка. Сталь — она земная, тяжелая. Она их жжет, как нас огонь. Не любят они нашего брата-кузнеца.

Он порылся в ящике с обрезками, достал длинный гвоздь, взвесил на ладони.

— Сделаю. Сегодня к вечеру Ивашку присылай. Накую тебе таких гвоздей — бешеного быка удержат, не то что нечисть. И скобы дам. Забьешь в ставни — будет как в сундуке.

— Сколько с меня?

Игнат отмахнулся досадливо.

— Брось. Обижаешь.

Он шагнул к ней, и Марина почувствовала жар, исходящий от его тела.

— Ты парня моего, племяша, Гришку, вчера спасла. Сестра прибегала, сказывала. Если бы не ты — лежал бы он сейчас в стылой земле, а мы бы выли. Он же у сестры один кормилец.

Игнат поклонился ей в пояс. Тяжело, с достоинством.

— Так что сочтемся, Марина. Железо за жизнь — это дешево.

Он вдруг посмотрел на неё серьезно, без обычной купеческой усмешки.

— Ты там, на краю, держись. Изба у тебя хлипкая, хоть и с хитростями. Если совсем туго станет, если полезут — беги сюда. У меня стены каменные, двери дубовые, на засовах. Отсидимся. Я тут и с молотом любого встречу.

— Надеюсь, не придется, — улыбнулась Марина, чувствуя прилив благодарности. — Но спасибо, мастер. Теперь я знаю, где у нас цитадель.

Она вышла обратно на мороз, но теперь холод уже не казался таким страшным. У неё были союзники. Кузнец, стража, Дьяк (пусть и вынужденно).

Она обрастала связями, как дерево корой.

— Ну держитесь, «Белые», — прошептала она, глядя на темнеющую кромку леса вдалеке. — Мы еще повоюем.

До «Лекарни» она добежала почти бегом — солнце и правда клонилось к закату, и тени от заборов становились синими, длинными, хищными. Казалось, они вот-вот схватят за пятки.

Влетела в избу, захлопнула дверь, с грохотом задвинула тяжелый засов.

Выдохнула.

В нос ударил резкий, горький травяной дух.

В избе царила атмосфера знахарской кельи и военной кухни.

Над дверью и окнами уже висели пучки серой, сухой полыни, похожие на веники.

На полу, у порога, белела ровная, как по линейке, дорожка соли.

Дуняша стояла у печи, помешивая огромное варево в котле.

— Вернулась, матушка! — выдохнула она с облегчением, крестясь. — А мы тут варим… Глаза ест, жуть.

Марина подошла к котлу.

Там бурлило ведро сбитня. Темного, густого, как нефть.

Марина зачерпнула ложкой, подула, попробовала.

Сладость меда, ожог перца и — в конце — отчетливая, вяжущая, долгая горечь полыни.

Вкус был специфический. Не лакомство. Лекарство.

— Добро, — кивнула она. — То, что Дьяк прописал. От страха самое то.

Ивашка, сидевший за столом, поднял голову. Он мастерил из щепы маленькие крестики, перематывая их красной ниткой.

— Матушка, а я… эту, горку для банок заказал! Микула сказал — завтра к обеду сладит. А еще я вот… крестиков наделал. Оберегов. Продавать будем?

Марина посмотрела на его поделку. Наивно, кривовато, но… в этом была энергия веры.

— Будем, Ивашка. Клади в корзину. Назовем «Детская защита». По копейке штука — разлетятся.

Она стянула шаль, прошла за стойку.

— Ну что, артель. Мы теперь на казенной службе. Варим сбитень ведрами, соль не жалеем. И ждем.

— Чего ждем? — тихо спросила Дуняша, отирая пот со лба.

Марина посмотрела в окно, где догорал закат, окрашивая снег в цвет свернувшейся крови.

— Вестей мы ждем, Дуня. Глеб должен узнать, что его город в осаде. Не может он не чувствовать.

Афоня вылез из-под печки, чихнул от едкого запаха полыни, но одобрительно постучал лапкой по полу.

Крепость была готова к ночи.

Когда страх (или адреналин, как сказала бы Марина прежняя) окончательно выветрился, на неё навалилось нечто более приземленное и неумолимое.

Голод.

Он скрутил желудок так внезапно и резко, что она охнула, согнувшись пополам прямо за стойкой.

Весь день на нервах. Глоток сбитня утром, пара ложек каши… А организм, работающий в режиме «выживание на морозе», требовал топлива. Срочно.

— Дуня! — хрипло крикнула она, чувствуя, как кружится голова. — У нас есть что-нибудь поесть? Не лекарство, а еда?

— Щи, матушка! — отозвалась Дуняша, гремя ухватом. — Суточные. Из кислой капусты, на мозговой косточке. Со вчерашнего дня в печи томятся, упрели уже.

— Давай. Сюда. Быстро. И хлеба. И сала, если есть.

Через минуту перед ней стояла глиняная миска, от которой шел такой дух, что можно было потерять сознание от восторга.

Густые, янтарно-коричневые щи, в которых ложка стояла. Ломоть черного, кисловатого ржаного хлеба с хрустящей коркой. И тонкие, розовые, как лепестки, ломтики мороженого сала с мясными прожилками.

Марина набросилась на еду.

Забыв про манеры, про этикет XXI века, она ела как волчица, вернувшаяся с неудачной охоты, — жадно, обжигаясь, макая хлеб в гущу, заедая ледяным салом, которое таяло во рту.

Тепло тяжелым, сытным комом падало в желудок, расходясь по телу блаженной истомой.

Только выскребя миску до дна корочкой, она откинулась на спинку лавки и выдохнула.

Жизнь вернулась.

В избе было тихо.

Ивашка в углу клеил свои обереги, высунув язык от усердия. Дуняша штопала рубаху при свете лучины. Слышалось мирное похрустывание — Афоня грыз сухарь под печкой.

Марина смотрела на них, и вдруг её накрыло странное чувство.

Она сидела в деревянном срубе, затерянном в снегах средневековой Руси. Вокруг — лес, полный хтонической жути. У неё нет интернета, горячего душа, медицинской страховки и прав человека. На ней чужое платье. Её жизнь зависит от благосклонности Дьяка и наличия сухих дров.

По логике, она должна быть в истерике. Биться головой о стену.

Но она… была спокойна.

Странным, глубинным спокойствием сытого зверя в своей норе.

«Посмотри на себя, Марина Игнатьевна, — думала она, вертя в руках тяжелую глиняную кружку. — Месяц назад ты пила латте на Патриках и переживала из-за квартального отчета и неудачного свидания в Тиндере. А сегодня ты заключила контракт с тайной полицией, заказала кованые гвозди против нечисти и вылечила человека спиртом».

Она усмехнулась в темноту.

Самое страшное было в том, что ей это нравилось.

Ей нравилось быть нужной. Нравилось, что её решения (повесить полынь, насыпать соль) — это вопрос жизни и смерти, а не лишний слайд в бессмысленной презентации.

Здесь всё было настоящим. Хлеб. Холод. Страх. Ответственность.

И этот дом… Он стал её крепостью. Не съемной квартирой, где нельзя вбить гвоздь, а местом, которое она защищает с кочергой в руках.

Она перевела взгляд на темное окно, где за мутной слюдой, оберегаемой пучком полыни, сгущалась синяя тьма.

— Глеб… — прошептала она одними губами.

Раньше она думала о нем как о герое романа. Красивом мужчине, статусе, защите.

Сейчас, после похода в церковь и разговора с Дьяком, она думала о нем иначе.

Где он сейчас? Мерзнет в шатре? Рубится с кем-то в степи? Знает ли он, что в его городе открылись врата в Навь?

— Если ты не вернешься, — подумала она зло, сжимая кулак, — я этот город удержу. На кофеине, на страхе, на лжи — но удержу. Для тебя. Или для себя.

Она чувствовала себя не принцессой, ждущей спасения, а… наместницей. Временно исполняющей обязанности Хозяйки, пока Хозяин занят войной.

И эта роль ей чертовски шла.

— Матушка, — тихо окликнул Ивашка, не поднимая головы от работы. — А сказку расскажешь? Про те… железные птицы, что людей по небу возят?

Марина вздрогнула, возвращаясь из своих мыслей.