Это была не одежда. Это была броня. Униформа генерального директора.

Марина отдернула занавеску и вышла в центр избы.

Дуняша выронила тряпку.

— Матушка… — прошептала она, крестясь. — Чисто боярыня. Нет… Царица!

Снова стук.

Тяжелый, уверенный.

— Открой, Дуня, — скомандовала Марина. Голос звучал иначе. Глубже.

Вошел Глеб.

Воевода шагнул через порог, стряхивая снег с шапки. Он ожидал увидеть последствия вчерашнего хаоса: уставшую женщину в переднике, запах перегара, бардак.

Он поднял глаза.

И замер.

Вишневая фигура на фоне побеленной печи притягивала взгляд как магнит. Золотая тесьма мерцала в солнечном луче. Марина стояла прямо, сложив руки на груди, и смотрела на него с легкой полуулыбкой.

Глеб медленно, очень медленно стянул шапку. Он словно забыл, зачем пришел.

— Я думал, в кабак иду проверить, не разнесли ли, — произнес он хрипловато, не сводя с неё глаз. — А попал… во дворец.

Марина чуть склонила голову, принимая комплимент.

— «Черное Солнце» умеет удивлять, Глеб Всеволодович. Проходи. Кофе?

Глеб моргнул, сбрасывая наваждение. Прошел к столу, сел на лавку, вытянув ноги в тяжелых сапогах.

— Удивила, — усмехнулся он, принимая от подбежавшей Дуняши горячую кружку. — Весь город гудит. Потап, говорят, из дома не выходит, ставни закрыл. Стыд-то какой — баба мужика пряником победила.

Он рассмеялся — раскатисто, искренне.

— Ты его уничтожила, Марина. Без единого удара. Он теперь посмешище. А посмешище в нашем деле — это мертвец.

— Это был всего лишь… правильный подход к клиенту, — пожала плечами Марина, присаживаясь напротив.

Глеб сделал глоток кофе, довольно крякнул. Его взгляд упал на блюдо, где лежали остатки вчерашней партии — несколько черных пряников-козуль в форме оленей.

— Это чем ты его приложила? — спросил он, вертя в пальцах твердый, глянцевый диск. — Камнем этим?

Он откусил голову оленю. Раздался сухой, звонкий хруст.

Глеб задумчиво жевал плотное, пряное тесто.

Его лицо изменилось. Ушла улыбка, появился прищур профессионального военного.

Он не чувствовал сладости. Он чувствовал плотность. Сытость. Энергию.

— Слушай… — он посмотрел на пряник с уважением. — А они долго хранятся?

— Год пролежат, — ответила Марина уверенно. — Там столько жженого сахара и специй, что никакая плесень не возьмет. Натуральный консервант.

— И сытные, — констатировал Глеб. — Один съел — будто каши миску навернул. И места не занимают. В подсумке не раскрошатся, на морозе не испортятся…

Он поднял на неё глаза. В них больше не было романтики. В них был расчет командира.

— Это же идеальный припас. Сухпаек.

Марина кивнула. Она ждала этого.

— Именно. Энергия в чистом виде. Сахар для ума, жир для тепла, специи для разгона крови. Чтобы не замерзнуть в дозоре.

Глеб положил недоеденного оленя на стол.

— Мне нужно три мешка.

— Кому? — не удивилась Марина.

— Десятке моей. Уходим через неделю в дальний дозор, на заимки. Там с котлами возиться некогда, да и дымить нельзя. А это… — он постучал пальцем по прянику, — это спасение. Сделай. Плачу серебром, вперед.

Он полез за пазуху, достал тяжелый кожаный кошель и с глухим стуком опустил его на дубовый стол.

Звякнуло.

Марина накрыла кошель ладонью. Ощутила тяжесть металла сквозь кожу.

Это были не медяки за кружку кофе. Это был первый госзаказ. Контракт с Минобороны, если переводить на современный язык.

Она подняла глаза на Глеба. Теперь они сидели друг напротив друга не просто как мужчина и женщина, а как партнеры. Равные игроки.

Глеб смотрел на неё, на то, как вишневое сукно облегает её плечи, как уверенно её узкая рука лежит на деньгах.

— Тебе идет этот цвет, Марина, — сказал он тихо, но серьезно. — Цвет победы.

Марина чуть сжала кошель пальцами, фиксируя сделку.

Глеб тяжело поднялся, скрипнув кожаной портупеей. Дело было сделано.

Он шагнул к выходу, но у самой двери, уже положив руку на кованое кольцо, вдруг замер.

Пауза затянулась. Слышно было только, как потрескивают дрова в печи.

Воевода медленно обернулся.

В полумраке сеней его фигура казалась огромной, заполняющей проем. Он смотрел на Марину. Не как мужчина смотрит на женщину, и не как начальник на подчиненную. Он смотрел на неё как на равную. Как на того, кто тоже стоит на вершине продуваемой всеми ветрами горы.

— Знаешь, вдова… — произнес он задумчиво. — Потап дурак, но он был понятным врагом. С ним все просто: дал в морду, налил штоф водки — и мир. А ты… ты непонятная. И от этого страшнее.

Марина не отвела глаз. Она стояла прямо, чувствуя, как жесткий воротник нового платья поддерживает шею.

— Страшно, потому что я меняю правила, Глеб?

— Страшно, потому что за тобой пойдут, — ответил он серьезно, без тени насмешки. — Бабы твои уже идут. Теперь, глядишь, и мужики потянутся. Ты власть берешь не силой, Марина. А чем-то другим.

Он шагнул обратно в круг света, понизив голос:

— Смотри, не обожгись. Власть — она как твой пряник: с виду сладкая, а начнешь грызть — зубы сломать можно. Вмиг.

Марина чуть улыбнулась — одними уголками губ.

— У меня крепкие зубы, Воевода. Закаленные.

Глеб усмехнулся в бороду. В его глазах мелькнуло что-то теплое — не страсть, но узнавание. Признание «своей породы».

— Вижу, — сказал он мягко. — Потому и помогаю. Одной волчице в стае дворовых псов трудно выжить. Даже в такой красивой вишневой шкуре.

Он кивнул ей на прощание — коротко, по-военному.

Кольцо звякнуло. Дверь открылась, впуская клуб морозного пара, и тут же захлопнулась, отрезая их друг от друга.

Марина осталась одна.

Она подошла к столу, провела пальцами по грубой коже оставленного кошеля с серебром.

— Волчица, — повторила она про себя, пробуя слово на вкус. — Что ж. Лучше выть на луну, чем скулить под лавкой.

Торжище Верхнего Узла делилось на две неравные части.

С парадной стороны, у церкви, стояли нарядные лубочные лавки с лентами, сбитнем и пирогами — фасад для праздных зевак и купеческих жен.

А с изнанки, у самой реки, дышала паром, навозом и матом «грузовая зона». Оптовый терминал XV века.

Сюда не ходили нарядные горожанки. Сюда заезжали тяжелые, скрипучие розвальни, груженные лесом, сеном и мороженой рыбой. Здесь пахло дегтем, мокрой овчиной, конским потом и крепким словцом.

Марина шагнула в этот мир уверенно, как инспектор логистики на проблемный склад.

Поверх своей новой вишневой телогреи она накинула старый тулуп, но не застегнула его наглухо. Жесткий воротник-стойка цвета венозной крови и золотая тесьма на груди выглядывали наружу, как погоны. Это был сигнал: перед вами не просто баба с ведрами, а человек со статусом.

Она лавировала между санями, уворачиваясь от лошадиных морд, норовящих цапнуть за плечо. Под ногами хрустел наст, щедро перемешанный с сеном и «конскими яблоками».

— Мед, — бросила она первому попавшемуся торговцу, который пересчитывал связки сушеных грибов. — Бочку. Липовый или гречишный. Плачу серебром.

Торговец, мужик с красным от мороза и хмеля лицом, поперхнулся и загоготал, обнажая редкие зубы.

— Бочку? Зимой? Ты, боярыня, белены объелась? Пчелы спят! Весь мед еще по осени в Москву увезли или по глубоким погребам спрятали.

— Цену назови, — холодно оборвала его Марина. — Я не спрашиваю про пчел. Я спрашиваю про товар.

— Полтину за пуд! — выкрикнул он цену, за которую летом можно было купить телегу меда. — И то, если найдешь дурака, кто запасы сейчас вскроет. Мертвый сезон, матушка. До весны рынок пустой, как мой кошель.

Марина кивнула и пошла дальше.

В её голове с сухим щелчком работал калькулятор.

«Supply crunch. Классический дефицит предложения. Цена перегрета в пять раз. Покупать сейчас у перекупщиков — это сжечь бюджет и уйти в минус. Маржинальность пряников рухнет».