— Нет. Коктейли, — хищно улыбнулась Марина. — Для горячего угощения.

Она схватила кусок угля и начала чертить прямо на беленой стене кузницы, поверх копоти.

— Берем горшки. Малые, глиняные, крынки старые. Мешаем деготь, масло и мой «винный дух» (спирт). Внутрь — горсть соли четверговой и веточку полыни. Фитиль из пакли, пропитанной жиром.

Игнат почесал бороду черным пальцем.

— Огненные горшки? Делали такие, когда Литва приходила. Только без полыни.

— С полынью, Игнат. Это важно. Это шрапнель… тьфу, картечь по их силе. Огонь тело жжет, а полынь — морок гонит.

— Понял. Парни! — рявкнул он подмастерьям так, что стены дрогнули. — Тащите бочку с дегтем! И горшки бракованные, с черепками, всё тащите!

Работа закипела. Это был первый в истории города цех по производству магического напалма.

— А теперь главное, — Марина посмотрела на кузнеца. — У тебя известь есть? Негашеная? Камень-кипелка?

— Есть мешок, для кож дубления держал. А тебе зачем? Дома в лесу белить собралась?

— Людей греть.

Марина схватила пустую флягу.

— Смотри. Если смешать её с водой — она кипит, но огня не дает. Нам нужно наделать грелок. В кожаные мешки сыплем известь. В другие фляги — воду или снег. Приедем — смешаем, кинем парням в тулупы. Иначе мы их живыми не довезем, они там уже ледяные.

Глаза Игната расширились. Он был мастером огня, но о таком применении камня не думал.

— Ай да лекарка… Ай да голова… Живой камень!

Он схватил клещи.

— Я коней подкую. Шипы поставлю зимние, заговоренные. Ивашка, дуй за Кузьмой! Пусть берет своих, кто посмелее, добровольцев. Скажи: идем на прорыв. Кто с нами — тому ведро вина и слава. Кто зассыт — тот баба.

Пока в кузнице готовили «Поезд Спасения», Марине предстояло самое страшное.

Терем Воеводы.

Евдокия.

Марина бежала по двору, не чувствуя холода. Письмо за пазухой жгло кожу, словно уголь.

Она взлетела на крыльцо, растолкала сонную сенную девку.

Марина вошла в горницу.

Здесь было тихо, тепло, пахло воском и мятным маслом. Евдокия сидела у окна, вышивая жемчугом по бархату. Идеальная картина мирной жизни.

Увидев Марину — растрепанную, в огромном мужском тулупе, с растрепавшимися волосами, с запахом гари, пота и железа, — она побледнела. Игла выпала из рук.

— Марина? Что случилось? На тебе лица нет.

Марина подошла. Горло перехватило спазмом.

Она достала пакет. Тот самый. С чуть смазанной, восстановленной печатью.

— Гонец прискакал, Евдокия Андреевна. Семён. Ранен он, стрелой пробит.

Евдокия медленно встала, опираясь рукой о пяльцы. Её глаза стали огромными, черными от ужаса.

— Глеб?..

— Жив, — быстро, как выстрел, сказала Марина. — Пока жив. Но они в окружении.

Она протянула письмо.

— Это вам. Лично.

Евдокия схватила пакет. Её руки тряслись так, что она не могла разорвать печать. Сургуч крошился под её слабыми пальцами.

Марина смотрела на это и чувствовал, как внутри всё умирает.

Сейчас она прочитает.

«Прости. Люблю тебя. Уходи в монастырь».

И всё. Конец надежде. Конец всему.

Евдокия разорвала пергамент. Пробежала глазами строки. Всхлипнула. Прижала письмо к груди, сминая бумагу.

— Боже… Волчья Падь… Измена…

Она подняла глаза на Марину. В них были слезы, но вдруг, сквозь слезы, проступила сталь. Та самая, родовая, боярская сталь, на которой держалась Русь, пока мужики воевали.

— Он прощается, — тихо, мертвым голосом сказала она. — Он велит мне в монастырь ехать. Спасаться.

— А вы? — спросила Марина, затаив дыхание.

— А я не поеду.

Евдокия подошла к киоту с иконами.

— Я молиться буду. Здесь. До последнего. И дом держать.

Она повернулась к Марине. Осмотрела её с ног до головы. Тулуп, нож на поясе, злые, решительные глаза.

— А ты… Ты ведь не просто так пришла письмо отдать? Ты одета как разбойник.

Марина вздернула подбородок.

— Я еду туда, Евдокия Андреевна. У нас есть сани. Есть люди. Кузнец Игнат, стража. Есть огненное зелье. Мы попробуем их вытащить. Или ляжем там.

Повисла тишина.

Только лампада трещала в углу.

Евдокия смотрела на неё. Долго. Внимательно. Как смотрят в зеркало.

Она всё поняла.

Женщина не едет в пасть к дьяволу, в зимний лес, полный нечисти, ради «просто воеводы». Женщина едет за своим мужчиной.

Марина ждала проклятий. Ждала крика: «Как смеешь⁈»

Но Евдокия не устроила сцену.

Она подошла к ларцу. Достала оттуда небольшую икону в серебряном окладе. Темный лик воина на коне, пронзающего змея.

Георгий Победоносец.

— Это его, — сказала она. — Родовая. Он её забыл, когда уезжал. Торопился. Дурной знак был, сердце моё чуяло.

Она вложила икону в руки Марины.

— Возьми. Передай ему.

Она сжала пальцы Марины своими ледяными пальцами.

— Скажи… скажи, что жена ждет. И что монастырь подождет. И скажи, что я простила.

Она посмотрела Марине в глаза. Глубоко, до дна.

— Спаси его, Марина. Спаси его.

Марина кивнула. Слов не было. Горло сдавило так, что больно было дышать.

Она развернулась и выбежала из терема, чувствуя, как серебряный оклад иконы жжет ладонь не слабее, чем раскаленные гвозди.

Во дворе уже ждали.

Широкие розвальни, запряженные тройкой мощных, лохматых коней. Пар валил от них клубами.

В санях — Игнат с огромным молотом, Кузьма с бердышом, Ивашка (которого не смогли прогнать) с факелом. И ящики с горшками.

— Готова, лекарка? — крикнул Игнат.

Марина прыгнула в сани, пряча икону за пазуху, рядом с письмом.

— Гони, Игнат! — крикнула она. — В Волчью Падь! Нас там смерть заждалась!

Кони рванули с места.

Город остался позади. Впереди была белая мгла, лес и неизвестность.

Вечерние сумерки сгустились над слободой, плотные и синие, как чернила.

Мороз окреп, став почти осязаемым. Он давил на плечи, сковывал движения, воздух звенел от напряжения, как перетянутая струна, готовая лопнуть. Даже дым из труб поднимался не вверх, а стелился по крышам, словно прячась от неба.

У ворот «Лекарни» фыркали и плясали кони.

Тройка мощных лохматых тяжеловозов, реквизированных Игнатом у купеческой артели (под честное слово и весомую угрозу кузнечным молотом), била копытами, высекая искры из промерзшей до камня земли. Животные нервничали. Они чуяли то, что шло из леса. Их глаза были налиты кровью, уши прижаты.

Они были запряжены в широкие грузовые сани-розвальни.

Но теперь это были не сани для дров.

За час Игнат и его подмастерья превратили их в боевую колесницу.

Борта были наспех, но намертво обиты листовым железом — Игнат не пожалел запасов. Шляпки гвоздей торчали наружу, как шипы.

Внутри, переложенные толстым слоем соломы (амортизация!), стояли ящики.

В одних — глиняные горшки с «адским варевом» Марины (спирт, деготь, масло, полынь). Горлышки заткнуты паклей, пропитанной салом.

В других — туго набитые кожаные мешки с негашеной известью. «Живой камень», который должен дать тепло.

По углам, как черные дубины, торчали охапки просмоленных факелов.

Экипаж занимал места. Это была странная, разношерстная, но смертельно опасная компания.

На козлах, намотав жесткие кожаные вожжи на рукавицы, сидел Кузьма.

Тулуп его был распахнут, и под ним тускло, маслянисто поблескивала кольчуга — старая, дедовская, клепаная, но надежная. На коленях лежал заряженный самострел (арбалет) с тяжелым, граненым болтом в желобке. Колчан висел у бедра.

Десятник выглядел помолодевшим лет на десять. Из его глаз ушла усталость, сменившись злым, веселым азартом старого служаки, которому наконец-то разрешили не охранять забор, а идти в настоящую атаку.

— Ну, милые, не подведите… — шептал он коням.