Он, повинуясь какому-то звериному чутью (или запаху тепла и кофе?), рванул к единственному яркому пятну на улице. К вывеске «ЛЕКАРНЯ».

Прямо к крыльцу Марины.

Грохот копыт оборвался. Конь поскользнулся на наледи, с хрустом упал на передние колени, и всадник мешком свалился в сугроб у самого порога.

— Ивашка, дверь! — закричала Марина, срывая с гвоздя ножницы (зачем? инстинкт!). — Все назад!

Она выскочила на крыльцо без шубы, в одном платье.

Толпа уже окружила упавшего.

— Не трогать! — рявкнула она так, что мужики отпрянули. — Кузьма! Ко мне! Тащите его внутрь!

— Барыня, да он же… мертвый…

— Внутрь, я сказала! Он еще теплый!

Внутри «Лекарни» воцарился хаос, но хаос управляемый.

Раненого — молодого парня с белым, как мел, лицом — положили на широкую лавку.

— Срезай тулуп! — командовала Марина Дуняше. — Ивашка, «огненную воду» и кипяток! Живо!

Кузьма и двое стражников стояли рядом, тяжело дыша, сжимая бердыши.

— Это ж Семён, — прошептал Кузьма, глядя на лицо парня. — Из личной сотни Воеводы. Гонец.

Сердце Марины пропустило удар.

Личная сотня. Глеб.

— Живой?

Марина приложила ухо к груди парня. Сквозь толстую рубаху и запах пота она услышала звук. Сердце билось. Глухо, рвано, как птица в клетке, но билось.

— Стрела, — констатировала она, увидев рваную рану под лопаткой. — Навылет прошла. Крови много потерял, но легкое, кажется, цепляет краем. Замерз он сильно.

Она подняла глаза на Кузьму.

— Он что-то говорил?

— Хрипел только, — мрачно ответил десятник. — «Засада» вроде… И «Волчья Падь».

В этот момент Семён открыл глаза. Мутные, затянутые пеленой боли.

Его рука судорожно дернулась к пазухе.

— Воевода… — прошептал он, и изо рта пошла розовая пена. — Пакет… Жене…

Он попытался вытащить что-то из-за окровавленной рубахи. Пальцы не слушались, скрюченные морозом.

Кузьма переглянулся с Мариной.

В избе повисла тишина.

Все знали: «Жена» — это Евдокия.

Но здесь, сейчас, над умирающим стояла Марина. Та, кого вчера Дьяк допрашивал за то, что она назвалась женой. Та, кто сейчас спасала ему жизнь. Та, кто была Хозяйкой этого места.

Семён не знал Евдокию в лицо (она редко выходила из терема). Но он видел властную женщину, которая командует стражей.

Он дрожащей рукой вытянул пакет. Плотный, кожаный сверток, залитый кровью и запечатанный красным сургучом с личной печатью Воеводы.

Он протянул его Марине.

— Матушка… — выдохнул он. — Возьми… Беда там…

Его рука упала. Он потерял сознание.

Марина стояла, сжимая в руке теплый от крови пакет.

На сургуче был оттиск: Встающий Медведь. Герб Глеба.

Пакет был адресован не ей.

Но он был у неё в руках.

Кузьма смотрел на неё. Ивашка смотрел. Дуняша замерла.

— Я… — Марина облизнула пересохшие губы. — Я передам. Кузьма, гони за лекарем полковым, пусть пулю… тьфу, стрелу достает. Я только кровь остановлю, я не костоправ.

— Слушаюсь, — козырнул Кузьма. И добавил тихо, глядя в пол: — А грамоту, барыня… Ты уж сама. Семён тебе отдал. Значит, тебе и решать.

Стражники выбежали.

Марина осталась с бессознательным гонцом и пакетом, который жег ладонь.

Она подошла к свету.

Пакет был тяжелым. Там было не только письмо. Там было что-то твердое, круглое.

Взломать печать?

Это измена. Это чтение чужой переписки. Это подлость по отношению к Евдокии.

Но там — вести о Глебе. «Беда там». «Засада». «Волчья Падь».

Если она отдаст письмо Евдокии, та упадет в обморок, побежит в церковь молиться.

А Марина… Марина может что-то сделать. Если узнает первой.

— Дуня, — сказала она ледяным тоном. — Лей воду в ковш. Греть будем.

— Матушка, ты чего удумала? — испугалась служанка. — Чужое же!

— Печать ломать нельзя. Но если подержать над паром… сургуч станет мягким. А потом мы его прижмем обратно холодной ложкой.

— Грех это! — ахнула Дуняша, закрывая рот ладонью.

— Грех, Дуня, это Глеба в беде бросить, пока жена молебны служит. Грей воду. Я беру грех на себя.

Пар из носика чайника бил тонкой струйкой.

Марина держала письмо над ним. Руки дрожали, но действовали точно, как у хирурга.

Сургуч подался, стал пластичным. Она аккуратно поддела его ножом.

Пакет раскрылся.

Внутри лежал свернутый пергамент и… кольцо.

Марина узнала его сразу. Массивный золотой перстень-печатка Глеба с медведем. Тот, который он никогда не снимал.

Снять печатку Воевода мог только в двух случаях: если он мертв, или если он передает кому-то свою власть перед смертью.

Марина развернула пергамент. Буквы были написаны углем, криво, наспех. Видимо, на колене, в седле, под свист стрел.

'Душа моя, Евдокия.

Прости. Не свидимся боле. Обложили нас в Волчьей Пади, у Черного Камня. Измена. Тверские ударили в спину, а из леса вышли Белые. Люди стынут на ходу, падают замертво без ран. Кони пали. Держимся в кругу, но до ночи не доживем.

Кольцо мое передай Дьяку — пусть город запирает наглухо и никого не впускает. А сама уходи в монастырь, в Кириллов. Там спасенье.

Люблю тебя. Прости за всё.

Глеб'.

Марина читала, и буквы расплывались перед глазами.

«Люблю тебя. Прости».

Это было прощальное письмо жене. Не ей.

О ней там не было ни слова. Ни строчки. Ни намека.

Для него она была просто эпизодом, полезной лекаркой, может, приятным воспоминанием о странном вкусе на губах. Перед лицом смерти он писал Евдокии.

Больно.

Как же больно. Будто стрела Семёна пробила и её навылет.

Но слезы высохли мгновенно. Ярость выжгла их.

— Обложили… — прошептала она. — Волчья Падь… До ночи не доживем.

Она посмотрела на окно. Солнце уже перевалило за полдень.

Если гонец вырвался утром… У них осталось часа четыре. Максимум пять. До заката.

Глеб жив. Пока жив.

Он прощается. Он сдался. Он приготовился умирать.

— Черта с два, — прорычала Марина сквозь зубы. — Не дождешься, Воевода. Рано тебе в покойники. Я не для того тебя поила, чтобы ты там в сугробе замерз.

Она схватила холодную ложку, прижала размягченный сургуч обратно. Печать схватилась, но выглядела чуть смазанной. Неважно. Евдокия в слезах и горе не заметит.

Марина сунула пакет за пазуху.

— Ивашка! — крикнула она. — Одевайся!

— Куда, матушка?

— К кузнецу. К Игнату. Бегом!

— Зачем?

— Скажи ему: Воевода в беде. Волчья Падь. Пусть собирает мужиков, кто с топорами, кто с вилами, кто с рогатиной. Сани пусть готовит. Широкие. И факелы. Много факелов.

— Матушка… — Дуняша схватила её за руку. — Ты куда собралась? В лес⁈ Там же Белые! Там смерть!

Марина обернулась. В её глазах горел холодный, злой, совсем не женский огонь.

— Там мой… там наш Воевода, Дуня. И у меня есть ведро спирта, мешок кованых гвоздей и злости на троих. Мы их вытащим.

Она схватила со стойки охотничий нож и сунула за пояс.

— А сначала — к Евдокии. Я отдам ей письмо. Пусть молится. Молитва нам понадобится. Но воевать буду я.

Марина влетела в кузницу как ледяной вихрь.

Ивашка едва поспевал за ней, скользя новыми валенками.

— Игнат! Туши горн! У нас беда!

Кузнец опустил тяжелый молот, вытирая сажу со лба. Грохот стих.

— Что стряслось? Татары? Война?

— Хуже. Глеба зажали в Волчьей Пади. Наши и… не наши.

Лицо Игната, красное от жара, мгновенно окаменело, став серого цвета пепла.

— Волчья Падь… Дрянное место. Там болота незамерзающие, гиблое урочище. Если «Белые» вышли — конец дружине. Заморочат, в топь уведут, как телят.

— Не уведут, если мы успеем, — Марина вывалила на верстак содержимое своих карманов (серебро, но письмо она оставила при себе, у сердца). — Мне нужны сани. Самые широкие, грузовые, розвальни. Тройка лошадей, самых выносливых. И железо.

— Железо есть. Что делать? Мечи точить?