Это была еще одна строчка в бесконечном мысленном списке «Что нужно построить, когда разбогатеем».

Колокольчик над дверью звякнул.

Марина подняла голову от расчетов.

Обычно гости входили с клубом пара, топотом и кряхтением, долго стряхивая снег с валенок.

Этот вошел иначе. Плавно, словно вплыл.

Морозный воздух, ворвавшийся следом, мгновенно смешался с чем-то тяжелым, сладким и тревожным. Сандал. Мускус. Роза. Запах гарема и южного базара.

Гость был высок. Вместо грубого тулупа на нем был длинный, до пят, полосатый халат из плотной шерсти, подбитый дорогим мехом. На голове — не ушанка, а странная, высокая шапка из черного каракуля. Лицо смуглое, как старая бронза, борода черная, ухоженная, напомаженная, острая как кинжал.

За его спиной, как тень, встал огромный, квадратный нукер с кривой саблей на поясе. Нукер скрестил руки на груди и замер у двери, сверля тяжелым взглядом перепуганную Дуняшу.

Гость подошел к стойке.

Движения у него были мягкие, кошачьи.

— Салам, ханум, — произнес он. Голос был низким, обволакивающим, с тягучим акцентом, в котором звенел песок пустыни. — Мир этому дому.

— И вам мир, уважаемый, — Марина выпрямилась, включив режим «Хозяйка». — Чем могу служить?

Незнакомец повел носом — тонким, с горбинкой.

— Я шел по улице, проклиная этот холод, ханум. Я думал, что умер и попал в ледяной ад гяуров. Но вдруг… я учуял запах.

Он улыбнулся, блеснув идеальными, неестественно белыми зубами.

— Запах моего дома. Кахве. Настоящий черный кахве. Откуда у северной розы такое сокровище?

Он положил на стойку руку. На пальцах сверкали перстни с рубинами.

— Свари мне. Я вижу песок. Я вижу джезву. Ты знаешь тайну.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Это был провал.

Местные мужики и купчихи пили её «Бленд» и нахваливали, потому что не знали оригинала. Для них горько и черно — значит, кофе.

Но этот… Этот был профи. Он вырос на кофе. Он отличит арабику от робусты по звуку насыпания, а уж желуди раскусит, даже не глотая.

Подать ему настоящий, из НЗ? Его так мало осталось…

Подать «Бленд»? Оскорбится. Скажет — помоями кормлю, как свинью. Опозорит на весь город, пустит слух, что «лекарка» шарлатанка.

Марина посмотрела в его черные, маслянистые глаза.

И решила идти ва-банк.

— Я сварю, — сказала она спокойно. — Но у меня особый рецепт. Северный. «Сила Тайги» называется.

Она взяла джезву (старую, погнутую, новую еще не принесли). Насыпала свою смесь (желуди + цикорий). Щедро, не скупясь, добавила сахара. И бросила туда бутон гвоздики и щепотку корицы (последние крохи). Специи должны были сбить с толку рецепторы, оглушить вкус.

Зарыла джезву в песок.

Гость наблюдал за ней, не мигая. Как кобра за факиром.

— Красиво работаешь, — промурлыкал он. — Руки золотые. И глаза… как степное небо. Почему такая женщина стоит за прилавком, как служанка? У нас такие сидят на шелковых подушках.

— На подушках здесь замерзнешь, — парировала Марина, следя за пеной. — У нас двигаться надо, чтобы кровь не стыла.

Пена поднялась трижды. Густая, карамельная. Запах пошел мощный — пряный, хлебный, сладкий.

Марина перелила напиток в глиняную чашку. Поставила перед гостем.

— Прошу.

Гость поднес чашку к губам. Втянул аромат.

Его густые брови дрогнули.

Он сделал маленький глоток. Покатал жидкость во рту.

Марина сжала под прилавком кулаки так, что побелели костяшки.

Гость медленно поставил чашку.

Посмотрел на Марину. В глазах плясали смешинки.

— Ай, шайтан… — тихо сказал он. — Ай, молодец…

Он наклонился ближе через стойку.

— Это не зерно, ханум.

Марина вскинула подбородок.

— Не зерно.

— Это дуб. И трава. И немного овса, да?

Он рассмеялся. Громко, искренне.

— Ты продаешь этим варварам желуди и траву? И они платят?

— Они счастливы, — жестко ответила Марина. — Это греет, это бодрит. А зерно… Зерно сюда не доезжает.

Рустам покачал головой, глядя на неё с новым интересом, как на диковинного зверя.

— Ты продаешь им не вкус, ханум. Ты продаешь им мираж. Иллюзию тепла посреди зимы. Это великое искусство. Аллах простит этот обман, ибо он во спасение.

Он накрыл её руку своей. Ладонь была горячей и сухой.

— Зачем тебе этот холод, красавица? Мой караван идет в Самарканд. Там цветут персики. У меня большой дом, фонтаны. Я осыплю тебя золотом…

Он понизил голос до интимного шепота:

— У меня сломано колесо, но завтра его починят. У меня большой дом, фонтаны, три жены. Ты будешь четвертой. Любимой. Старшей. Я одену тебя в парчу, ты забудешь, что такое мороз…

Марина не выдернула руку. Она смотрела на него холодно, как февральское небо.

— Убери руку, купец.

— Почему? Боишься? Или цена мала?

— Потому что я замужем.

Рустам небрежно махнул свободной рукой.

— Муж? Где он? Я его не вижу. Муж, который оставляет такую розу одну в снегу, торговать желудями — это не муж. Это садовник, который потерял голову. Я выкуплю тебя. Сколько он хочет? Сто золотых? Двести?

В углу Дуняша сжалась в комок, закрыв рот ладонью, ожидая кровопролития.

Марина медленно, с усилием высвободила пальцы из-под горячей ладони.

— Мой муж — Воевода этого города, — сказала она четко, вкладывая в слова металл. — Глеб Всеволодович. Он сейчас в походе с дружиной. Но его меч длинный. И если он узнает, что гость обидел его жену… твое сломанное колесо покажется тебе детской игрушкой.

Рустам перестал улыбаться. Имя Воеводы, видимо, было ему знакомо. Или он просто понял по тону, что перед ним не просто торговка.

Он выпрямился. Снова стал вежливым, но хищный блеск в глазах не исчез.

— Воевода… — протянул он. — Грозный человек. Уважаемый человек. Что ж… Чужой сад — запретный плод.

Он достал из кошеля золотую монету. Бросил на стойку.

— Это за напиток, ханум. За твою смелость.

Он развернулся, полы халата взметнулись.

У двери он обернулся.

— Но помни, роза. Зима здесь долгая. А воеводы… они смертны. А Рустам умеет ждать.

Он вышел. Нукер скользнул следом, как тень.

Марина выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.

На столе, в лужице пролитого кофе, блестела золотая монета.

А в воздухе висел тяжелый, душный запах чужой страсти и опасности.

Марина продолжала стоять, опираясь руками о стойку. Спина была прямой, подбородок вздернут — но это был фасад.

Как только шаги за окном стихли, фасад рухнул.

Колени подогнулись, и она тяжело осела на высокий табурет.

— Ушел… — выдохнула из угла Дуняша, крестясь. — Господи Исусе, страх-то какой… Глаза черные, как у ворона. Иродище…

Марина посмотрела на свои руки. Они мелко, противно дрожали.

«Жена Воеводы», — эхом пронеслось в голове. Язык мой — враг мой. Зачем она это сказала? Если Рустам начнет копать, если спросит у дьяка или у попов — ложь вскроется. И тогда она станет не «боярыней», а самозванкой, прикрывающейся чужим именем. Евдокия не простит. Глеб не простит.

Марина взяла монету. Тяжелая. Персидский динар.

Она крутанула её пальцами. Монета заволчковала по дубу, превратившись в золотой шар.

Марина смотрела на это вращение, и страх постепенно уступал место холодному расчету. Мозг, привыкший к бизнес-аналитике, переключился с эмоций на цифры.

— Он отдал золото за одну чашку, — пробормотала она. — Импульсивная покупка. Порыв.

Она оглядела свою стойку.

Пусто. Гладкий дуб, джезва, тряпка.

Если бы здесь, прямо перед его носом, стояли баночки со скрабом… Или мешочки с пряниками… Или набор специй в красивой шкатулке…

Он бы купил. Он хотел потратить деньги, чтобы произвести впечатление. А тратить было не на что.

— Деньги лежали на столе, а я их не взяла, — зло прошептала Марина. — Упущенная выгода.