— Хорошие валенки, — констатировал Ивашка. — Теплые. Хочешь, потрогай.

Он протянул руку и… почесал Домового за мохнатым ухом.

Дуняша перестала дышать. Марина, наблюдавшая за сценой с улыбкой, замерла. Трогать Хозяина — это табу.

Афоня опешил от такой наглости.

Он замер. Его глаза-бусинки сошлись к переносице.

Никто никогда его не чесал. Боялись. Уважали. Кормили кашей. Но не чесали, как домашнего кота.

Ивашка почесал уверенно, со знанием дела (видимо, чесал дворовых псов за еду).

Усы Афони дрогнули. Рот растянулся в щербатой улыбке. Он зажмурился и издал звук, похожий на мурлыканье старого закипающего чайника:

— Хр-р-р…

— Дуня, вылезай из-под иконы, — рассмеялась Марина. — Сговорились они.

— Он же… он же нечистый! — прошептала Дуняша, всё еще сидя с ногами на лавке. — А этот… чешет его! Сдурел парень!

— Нормальный мужичок, — пожал плечами Ивашка, отламывая кусок хлеба. — Лохматый только. На, держи, дед.

Он протянул Афоне корку хлеба, макнув её в щи.

Домовой деликатно принял угощение двумя лапками. Понюхал. Кивнул — мол, принято. И, прижав хлеб к груди, деловито пошаркал в свой угол под печкой, смешно переваливаясь на коротких кривых ножках.

Перед тем как исчезнуть в тени, он обернулся и одобрительно крякнул в сторону новых валенок.

— Видала? — Ивашка толкнул Дуняшу локтем. — А ты боялась. Свой пацан.

Дуняша медленно опустила ноги на пол, всё еще с опаской косясь на печь.

— Ну вы даете… — выдохнула она. — Сумасшедший дом. Одна кофе из желудей варит, второй с нечистью хлеб делит.

— Это не сумасшедший дом, Дуня, — Марина убрала посуду. — Это семья. Афоня принял нового работника. Проверку прошел.

Ивашка довольно улыбнулся, глядя на свои валенки. Впервые в жизни у него были дом, еда, теплая обувь и даже собственный (пусть и странный) домашний питомец.

Жизнь удалась.

Марина была на ногах с рассвета. Пока весь «штат» спал (Ивашка сопел в тулупе, Дуняша посапывала на теплой печи), она колдовала.

На противне остывали жареные желуди. Темно-коричневые, маслянистые, размолотые в крупную крошку, они пахли орехом и дымом. Рядком стояли глиняные горшочки: сушеный цикорий, пережженный овес, сушеная мята.

— Подъем, лежебоки! — громко объявила Марина, постучав ложкой по медному тазу. — Солнце встало, работа ждет!

Ивашка подскочил, путаясь в рукавах, Дуняша свесила растрепанную голову с печи.

— Сегодня у нас день… новых порядков.

Марина подошла к столу. Там лежал широкий, гладко оструганный кусок светлой бересты. Рядом лежал уголек.

— Дуня, слезай. Будем учить грамоту.

— Ой, матушка, — испугалась Дуняша, торопливо повязывая новый пуховый платок. — Да куда мне? У меня ж голова дырявая, буквицы эти — как жуки черные…

— Букв не будет. Будут картинки.

Марина положила бересту перед девушкой.

На белой поверхности углем была нарисована последовательность действий. Стиль — примитивизм, понятный любому неграмотному крестьянину.

Картинка 1: Мешок с рисунком желудя + Две черточки (две ложки).

Картинка 2: Мешок с цветком (цикорий) + Одна черточка.

Картинка 3: Мешок с зернышком (кофе, настоящий) + Крошечная точка («на кончике ножа»).

Картинка 4: Ковшик в песке и три стрелочки вверх.

— Это называется Памятка, — пояснила Марина. — Или просто «Рецепт Боярского». Смотри.

Она ткнула пальцем в желудь.

— Это что?

— Орех свиной? — неуверенно спросила Дуняша.

— Правильно. Желудь. Берешь две большие ложки. Потом одну ложку корня. И вот столечко, — она показала щепотку, — настоящего зерна. Для духа. Поняла?

— Поняла… А стрелочки зачем?

— А это самое главное. В песке ковшик держишь, пока шапка три раза не встанет. Не один, не пять, а три. Раз — поднялась, убрала. Два — поднялась, убрала. Три — готово. Запомнишь?

Дуняша водила пальцем по рисункам, шевеля губами.

— Желудь — две… Корень — одна… Зерно — чуть-чуть… Три раза пугать… Запомню, матушка. Картинки-то складные, понятные.

— Вот и умница. Бересту повесим у печи, на гвоздик. Строго по ней варить. Никакой отсебятины.

Марина повернулась к Ивашке.

Пацан уже стоял у двери, умытый, в новых валенках и полушубке. Вид имел лихой и деловой. Полушубок был подпоясан веревкой, за которую он заткнул пустые рукавицы (как взрослый мужик).

— А тебе, гонец, особое задание.

Марина начала загибать пальцы:

— Первое. Едешь к кузнецу Игнату. Забираешь медную джезву… тьфу, ковшик особый. Проверь, чтобы ручка не шаталась и внутри чисто было, без окалины.

— Есть.

— Второе. К резчику Пахому. Забираешь вывеску. Не поцарапай! В рогожу заверни и держи крепко.

— Ага.

— Третье. И самое важное.

Марина подошла к нему вплотную, поправляя ему ворот.

— Пройдись по торгам. Уши навостри. О чем говорят? Кто приехал? Почем овес нынче? Не лютует ли стража? Мне нужны новости, Ивашка. Свежие, как этот снег. Понял?

Ивашка расплылся в улыбке. Ему нравилось, что его посылают не милостыню просить, а в разведку.

— Все узнаю, барыня Марина. Каждую собаку опрошу.

— И пряников купи по дороге. Себе.

Она сунула ему монету.

Ивашка шмыгнул носом, гордо расправил плечи и вышел в морозное утро. Дверь хлопнула, впуская клуб пара.

Марина посмотрела на Дуняшу, которая уже смешивала в миске желудевую крошку с цикорием, сверяясь с берестой.

— Ну, с Богом, — выдохнула Марина. — Производство запущено.

Она взяла чашку с «экспериментальным образцом № 2» (с добавлением карамелизованного сахара).

Вкус был… приемлемый.

Даже интересный. Немного жженый, немного сладкий, очень густой.

— Если кто спросит, Дуня, — наставляла Марина, — говоришь: «Особый рецепт от лекарей заморских». Про желуди — молчок. Это наш секрет. Мастерство.

— Могила! — кивнула Дуняша, ссыпая смесь в банку. — А пахнет-то как… Хлебушком. Уютно.

Марина улыбнулась.

Уют — это валюта, которая зимой стоит дороже золота.

Пока Дуняша фасовала «Боярскую смесь», а Ивашка покорял морозный город, Марина решила проинспектировать подсобное хозяйство.

Она открыла плотную, обитую войлоком дверь, ведущую в сени.

В лицо пахнуло прохладой и специфическим, кислым духом курятника.

Сени — просторный темный коридор — теперь служили складом и, по совместительству, птицефабрикой.

В углу, отгороженном старыми досками и заваленном горой соломы, копошились пять кур и один петух. Чтобы пернатый актив не померз в тридцатиградусный мороз, Марина велела накрыть их клеть старыми попонами и войлоком, оставив только отдушину.

— Квох-квох? — вопросительно донеслось из кучи тряпья.

— Живы, курилки? — Марина заглянула внутрь.

Петух, Петька, старый и склочный, глянул на хозяйку злым глазом. Ему не нравилось в коридоре. Ему хотелось на печку, в тепло.

— Не смотри на меня так, — строго сказала Марина. — В горницу я вас не пущу. У нас там чистота и гости богатые. А вы — источник вони и хвори. Так что терпите.

Она пошарила рукой в соломе (в плотной рукавице, разумеется).

Нащупала три теплых яйца.

— Маловато, — вздохнула она. — Холодно вам, понимаю. Вся сила на обогрев идет, а не в яйцо.

Она забрала добычу.

— Дуня! — крикнула она в приоткрытую дверь горницы. — Три яйца есть. Желтки тебе на голову (в смысле, голову мыть), белки — в банку, на холод. Будем сбивать глазурь для пряников. И Ивашке скажи, чтоб, как вернется, у кур почистил. Иначе у нас на входе будет пахнуть не кофе, а деревней.

— Сделаю, матушка!

Марина закрыла дверь в сени, отсекая кудахтанье и запах.

Вернулась в стерильный мир кофейни, где пахло желудями и корицей.

«Надо бы им весной отдельный курятник строить, — пробормотала она, моя руки. — Утепленный. С подогревом пола. А то останемся без яиц».