— Слушаемся!

Мужики бросились к плите, радуясь приказу и возможности заняться делом.

Глеб снова повернулся к Марине. Сдернул с себя меховой плащ и накинул ей на плечи. Укутал, как ребенка, скрывая её грязное платье и дрожь.

— Домой, — приказал он. — Иди домой. Отмойся. И чтобы носу из избы не показывала до утра.

— А отчет? — пискнул Дьяк, отряхиваясь от копоти.

— Завтра отчет! — рявкнул Глеб. — А сейчас… брысь с глаз моих, Феофан. Пока я не вспомнил, что это ты её туда потащил. Я тебе это еще припомню.

Марина поплотнее закуталась в плащ. Он пах Глебом — кожей, оружейным маслом и… мужчиной.

Она посмотрела на него. Он был зол, он был страшен, но он был здесь. И он её укрыл.

— Спасибо за плащ, — сказала она тихо.

И пошла к выходу, шатаясь от усталости.

У дверей она обернулась.

Глеб стоял посреди храма, под строгими ликами, и смотрел ей вслед. В его взгляде была тьма. Но это была теплая тьма.

Марина шла по темной улице, шатаясь от усталости, как пьяная. Ноги заплетались.

Тяжелый меховой плащ Глеба (боярский охабень, подбитый волком) волочился подолом по грязному снегу, но грел так, словно сам Воевода обнимал её за плечи, закрывая от ветра.

Этот запах — дубленой кожи, оружейного масла, металла и разгоряченного мужского тела — кружил голову сильнее, чем остатки спиртовых паров, которыми пропиталось её платье. Она куталась в него, пряча нос в жесткий воротник, и дышала им.

У перекрестка, где дорога сворачивала к посаду, мелькнул свет слюдяного фонаря.

Навстречу спешила женская фигура в дорогой шубке, накинутой впопыхах, прямо на домашнее платье. Рядом семенила служанка с фонарем.

Евдокия.

Она бежала к церкви, разбуженная подземным гулом и звоном колоколов.

Они столкнулись нос к носу.

Марина замерла. Бежать было некуда.

Она стояла посреди улицы — грязная, с лицом в саже и угольных разводах, в мужском военном плаще поверх изодранного, мокрого платья.

Евдокия остановилась. Фонарь в руке служанки качнулся, осветив её бледное, встревоженное лицо и огромные глаза.

— Марина? — выдохнула она, крестясь. — Живая… Слава Тебе, Господи. Весь город трясло. Говорят, ад разверзся под храмом, дым валит…

Её взгляд скользнул по фигуре Марины. И зацепился за плащ.

Она узнала его.

Тот самый плащ, который она сама чинила Глебу перед походом, пришивала оторванную пуговицу. Тот самый, которым укрывала его в лихорадке.

Евдокия медленно протянула руку в бархатной варежке. Коснулась грубой шерсти на плече Марины.

— Глеб… — прошептала она. — Он там? Он жив?

— Жив, — хрипло ответила Марина. Голос сорвался и звучал как карканье. — Он там, в церкви. Порядок наводит. Он… он дал мне это. Чтобы я не замерзла. Я мокрая была.

Это была чистая правда. Но звучала она как признание в супружеской измене.

«Он раздел себя, чтобы укрыть меня».

Евдокия молчала. Долго. Снежинки падали между ними, как занавес.

В её глазах не было злости. Там была бесконечная, вековая бабья тоска и понимание. Понимание того, что она — жена, а Марина — та, с кем он делит огонь.

От этого взгляда Марине захотелось провалиться обратно под землю, к грибнице.

— Спасибо тебе, — наконец тихо сказала жена Воеводы. — Что бережешь его. И город бережешь.

Она отдернула руку от плаща, словно обожглась.

— Иди, Марина. Тебе отмыться надо. Ты смертью пахнешь. Сырой землей.

Евдокия перекрестила её — быстро, мелко — и поспешила дальше, к храму, к своему законному, венчаному мужу.

Марина осталась стоять одна на перекрестке.

Плащ вдруг стал невыносимо тяжелым, как могильная плита. Он давил к земле.

«Я воровка, — подумала она, глядя вслед удаляющемуся огоньку фонаря. — Я украла не только плащ. Я краду её жизнь. И самое страшное — она это знает. И терпит. Потому что она святая, а я… выжившая».

В «Лекарне» не спали.

В окнах горел теплый, желтый свет. Из трубы бани, стоявшей на заднем дворе, валил густой, вкусный дым.

Марина ввалилась в калитку, едва переставляя ноги.

— Матушка! — Ивашка, карауливший на крыльце с топором (защитник!), кубарем скатился вниз. — Живая! Афоня сказал — беда там, земля ходуном ходит, Навь прорвалась!

— Нет больше беды, Вань. Кончилась беда. Загнали мы её обратно.

На крыльцо выбежала Дуняша. Всплеснула руками.

— Ох ты ж, Господи… Матушка! Черная вся, как головешка! И воняет… страсть как! Спиртом жженым, гарью и гнилью!

Марина стянула плащ Глеба. Бережно, как святыню, свернула его подкладкой внутрь, чтобы не испачкать.

— Дуня, в баню. Срочно. Я сейчас упаду и не встану.

— Готова банька, матушка! Как полыхнуло над церковью, я сразу затопила, дров не жалела. Чуяло сердце. И веников запарила, можжевеловых, дух вышибать.

…Через полчаса Марина сидела на полке в парной.

Здесь было жарко, как в аду, но это был правильный, чистый, русский ад. Пахло раскаленным камнем, березовым листом и горьким можжевельником.

Она хлестала себя колючим веником, сдирая с кожей въевшуюся копоть, запах подземелий и прикосновения Тени.

Вода с шипением взрывалась на камнях. Пар обжигал легкие, выгоняя остатки спор и страха.

Она плакала.

Слезы смешивались с потом и стекали по лицу солеными ручьями.

Она плакала не от страха. От облегчения. От дикой усталости. И от стыда.

Она вспомнила глаза Глеба в церкви. Его ярость. Его страх за неё.

Вспомнила глаза Евдокии на перекрестке.

«Что я наделала? — думала она, выливая на себя ушат ледяной воды. — Я же просто хотела выжить. А теперь я узел затянула, который не разрубить. И мы все в нем удавимся».

Но вода смывала всё. Грязь уходила в щели пола, в черную землю.

Марина вышла в предбанник — красная, распаренная, чистая до скрипа, словно заново родилась.

Жизнь продолжалась.

В избе было тепло и пахло хлебом, сушеными травами и уютом.

Марина сидела за столом в чистой длинной рубахе, расчесывая мокрые волосы гребнем. Коса была тяжелой и влажной.

На столе стоял глиняный чайник с травяным сбором (мята, чабрец, ромашка — мощное успокоительное).

Рядом сидели её «домочадцы». Её семья в этом чужом времени.

Дуняша подшивала подол того самого многострадального платья, тихо напевая что-то грустное.

Ивашка точил нож о брусок (важно сопя, чувствуя себя мужчиной в доме).

Афоня сидел прямо на столе, нагло макая сухарь в блюдце с медом. Сегодня ему было можно всё.

— Страшно там было, матушка? — тихо спросил Ивашка, не поднимая глаз от бруска.

— Страшно, Вань. Там жили… те, кто хотел забрать наш город. Они спали долго, а теперь проснулись.

— А вы их того?

— Того. С Дьяком. Выжгли.

Афоня фыркнул, стряхивая крошки с усов.

— Дьяк твой — лис старый, хитрый. Но дух у него крепкий, не гнилой. Я чуял. Вы когда Огонь пустили, по Изнанке такая волна прошла — всех кикимор за Можай загнала. Чисто теперь в земле. Тихо. Матка сдохла.

Домовой довольно пошевелил усами и хрустнул сухарем.

— Значит, весна придет добрая. Без гнили. Вода чистая будет.

Марина сделала глоток чая.

Тихо. Чисто.

Она посмотрела на свои руки. Чистые, розовые после бани. Никакой слизи. Никаких спор. Шрамы от ожогов заживут.

Завтра она вернет плащ Глебу. Скажет что-нибудь официальное, при людях.

Завтра она напишет отчет Дьяку о расходе спирта и соли.

А сегодня…

Сегодня она просто Марина. Женщина, которая спустилась в преисподнюю, победила чудовище и вернулась домой.

— Дуня, — сказала она вдруг, глядя на огонек лучины. — А достань-ка из погреба наливку. Вишневую. Ту, что берегли.

— Так пост же скоро, матушка… — заикнулась Дуняша.

— А мы за победу, Дуня. И за жизнь. По чуть-чуть. Грех не выпить, когда смерть мимо прошла.

Она улыбнулась устало, но светло.